Леонид Леонидович Смирнов 
Умереть и воскреснуть, или Последний и‑чу

Леонид Смирнов
Умереть и воскреснуть, или Последний и‑чу
(фантастическая хроника)

ОБРЕТЕНИЕ ПОТЕРЬ, или БРЕМЯ ЛИНЬКИ

Впрочем, о процессе вырастания сказано и другое – помните? – «Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда…» Подобно всякой максиме толковать эти слова можно расширительно и применять если даже не к чему ни попадя, то очень и очень ко многому. Вот давайте и попробуем разобраться, из чего же вырос «Последний и‑чу».
Что это? Альтернативная история, где великая Сибирская Республика преспокойно соседствует с Джунгарией, Московией, Галлией, Священной Римской Империей, а также иными былыми и небывалыми государствами? Мало кого из фантастов последнего времени не коснулся соблазн ощутить себя творцом пусть квази‑, но все‑таки истории, тем более что занятие это – отнюдь не праздная игра ума (тезис, с блеском доказанный еще трудами сэра Арнольда Дж. Тойнби). И то сказать, поиграл Смирнов на этом поле, всласть поиграл, но все‑таки это – лишь часть правды.
Тогда, может быть, это модная у нас ныне fantasy a la russe (да простится мне сей филологический зверь китоврас)? Возрожденная массовым разочарованием во всеблагости точного знания, fantasy дала в последние десятилетия столь обильные всходы, что дикие чащобы, населенные магами и монстрами, заполонили, кажется, все веси, грады и века, не говоря уже о книжных прилавках. А ежели учесть, что талантливый писатель и в этой области может добиться нешуточного (и не только коммерческого, но и литературного) успеха – примером чему служит, скажем, Николай Романецкий с его романом «Убьем в себе Додолу», – то почему бы и нет? Но снова это лишь часть правды.
Так, может, это просто лихая боевая фантастика, лишь закамуфлированная под альтернативно‑историческую fantasy a la russe? Уж чего‑чего, а баталий – от единоборств на мечах и поединков заклинаний до артиллерийских дуэлей и танковых сражений – в жизни младшего логика Игоря Пришвина с лихвой хватило бы на десятерых… Причем баталий, выписанных вкусно, смачно, без шокирующего натурализма (этой острой специи, которой неумелые литераторы, подобно не ведавшим холодильной техники средневековым поварам, тщатся отбить вкус тухлятинки) – словом, мастерски. И снова приходится признать, что слон – это и не змея, и не столб, и не веревка.
Все вышеперечисленное в романе спору нет, присутствует, однако никоим образом его не определяет. И слава Богу, ибо нет для художественного произведения (и шире – для произведения искусства вообще) ничего убийственнее, нежели одноприродность и однозначность, позволяющие раз и навсегда приклеить неоспоримый ярлык, после чего хладною рукой задвинуть в угол пыльной полки.
Так не складываются ли наконец элементы знакомых жанров в знакомую нее и опять‑таки популярную в наши дни постмодернистскую мозаику? Не зря же любителей этого цен‑тонного действа и среди авторов, и среди читателей в наши дни хоть отбавляй. Категорически нет. Потому что не конструкция тут, не делание, но мир, гармоничный в своих противоречиях, мир, рожденный писателем, взращенный им, взлелеянный и – живой. А жизнь и постмодернизм куда несовмес‑тимее, чем гений и злодейство.
Вот о ней, о жизни, и поговорим.
Если бы гордым Истребителям Чудовищ, как некогда крестоносцам, присваивали гербы, то мастера геральдики, вероятно, начертали бы на щите Игоря Пришвина девиз: «Обретаю, теряя». Это будь они оптимистами. Окажись же они пессимистами, то и порядок слов поменялся бы на обратный: «Теряю, обретая». Ибо вся жизнь смирновского героя – череда то ли обретений, за которые приходится платить многими потерями, то ли бесконечных потерь, до некоторой степени компенсируемых редкими обретениями. Трагическая судьба, какая и подобает романтическому герою.
Смирнов, правда, попытался было смягчить этот трагизм запалом борьбы, о котором писал когда‑то Наум Каржавин:
Последняя буря, последняя свалка, И в ней – ни врага и ни друга не жалко.
Но – жалко. И хорошо что так, ибо в противном случае эту книгу и читать бы не стоило, потому как превратилась бы она в заурядную компьютерную «стрелялку»: порезвиться‑то можно, но чтобы сопереживать… Некому и незачем. А тут сопереживаешь, причем не только герою, но даже первой его потере – в три абзаца промелькнувшей, безликой, в сущности, симпатии его, Милене. Ай да автор – такое суметь ведь надо! Но это так, a propos.
Каюсь, читая роман, я все время опасался, что конечный вывод его, идейный, так сказать, посыл, выльется в старый, еще Веркором сформулированный (хотя никоим образом и не устаревший) тезис: объявляя войну тигру, сперва убей тигра в себе. А ведь сколь бы ни был прав Ницше, утверждая, что человечество ни от чего не потеряло так много, как от забвения банальных истин, все равно перспектива столкнуться пусть с самой что ни есть бесспорной, но все‑таки банальностью радовать не может. К счастью, в этих своих ожиданиях я обманулся – как, надеюсь, и вы. Вывод оказался куда мудрее: цель человеческого существования – научиться в конце концов находить в нашем сложном, запутанном мире (а был бы он прост и прозрачно очевиден, так ведь и жить неинтересно!) не единственно верную дорогу, к чему столько раз призывали бесчисленные фанатики, не пресловутую «дорогу к храму», но просто‑напросто путь, не ведущий в тупик. Лишь встав на него, можно с полным правом сказать – опять же пользуясь каржавинскими словами:

Мы брошены в годы, как вечная сила,
Чтоб злу на планете препятствие было –
Препятствие в том нетерпеньи и страсти,
В той тяге к добру, что приводит к несчастью,
Нас все обмануло – и средства, и цели,
Но правда все то, что мы сердцем хотели…

Увы, понять и принять это – задача, посильная не многим: одни взыскуют для себя назначения непомерно высокого, тогда как другие его попросту не ищут… Игорь Пришвин искал. И нельзя сказать, чтобы нашел. Но зато понял, что надлежит искать впредь.
Понял, правда, дорогой ценой – что ж, таков удел романтических, повторяю, героев. Но в принципе‑то каждый из нас идет тою же тропой беспрестанных утрат: иллюзий, начиная с детской веры в собственное физическое бессмертие; близких – и хорошо, если только в силу естественных причин; идей, которые обманывают даже с большей легкостью, чем люди… Мы обретаем утраты, копим их, и это больно, как больно в романе Игорю Пришвину, но затем они переплавляются в опыт – главное и, может быть, единственное наше обретение. Единственное, если не считать любви. Она, впрочем, также чревата грядущими утратами…
И всякий раз, когда потерь накапливается достаточно, чтобы обернуться вышеупомянутым обретением, настает кризис, своего рода период линьки. Это неправда, будто болезненной сей процедуре подвержены лишь птицы да пресмыкающиеся. Увы, и человек, что подметил в свое время еще Бруно Ясенский. Человек тоже на протяжении жизни своей неоднократно меняет кожу, и в этот момент особенно беззащитен, хотя новая всякий раз оказывается не толще, слава Богу, но – надежнее. Через линьку мы переходим из детства в юность, затем – в зрелость и так далее; меняя кожу, выходим из потрясений, на которые так щедра жизнь… Линька – спасительное, но и тяжкое бремя, наложенное на нас природой, мирозданием, эволюцией, кем‑то или чем‑то еще, не знаю, и хорошо все‑таки, что есть люди, в ком процесс этот протекает подспудно и неосознаваемо. Но не всем так везет. Игорю Пришвину, в частности, этого счастливого дара не досталось. Как, похоже, и его создателю.
В романе неоднократно поминается магия чисел, и потому обратиться к ней чрезвычайно заманчиво. Судите сами: эта книга вышла на тринадцатом году литературной карьеры Леонида Смирнова, если, как принято, вести отсчет от первой публикации – рассказа «Я – Пиноккио», увидевшего свет на страницах алма‑атинского журнала «Заря‑Арай» в мае 1990 года. В то же время «Последний и‑чу» – седьмая книга автора. Согласитесь, оба числа с древности почитаются сакральными, символичными и, как теперь принято говорить, знаковыми…
Исходя из этой логики (но, впрочем, не только и даже не столько из нее), я вряд ли окажусь далек от истины, предположив, что «Последний и‑чу» являет собой не просто очередную смирновскую книгу, но следствие очередного – не первого и не последнего – периода линьки: во многом роман принципиально отличается ото всего, написанного этим петербургским фантастом ранее.
А было ранее немало – и весьма достойного: сборники повестей и рассказов «Демон Кеплера» (1994) и «Ламбада» (1995), роман «Эра Броуна» (1996), сборник романов «Шарик над нами» (1998), дилогия «Венчание Хамелеона» (1999) и роман «Зона поражения» (2002). И если читать их в хронологическом порядке, примерно совпадающем, по счастью, с последовательностью написания (что в судьбах литераторов случается далеко не всегда), явственно проступает эволюция – не плавная, но ступенчатая, а каждая такая ступень непременно подразумевает все ту же духовную линьку. Прослеживать ее детально здесь не время и не место: для этого нужно писать не краткое послесловие, а монографию; как минимум – серьезную аналитическую статью. Надеюсь, когда‑нибудь такая появится – поверьте, материал того более чем стоит. Но сейчас достаточно отметить главную тенденцию этой внутренней эволюции.
В одном из писем к своему брату Тео голландец Винсент Ван‑Гог, перебравшись во Францию и познакомившись там с новыми веяниями в живописи, признавался: «Первым делом я высветлил свою палитру». Не знаю, сколь осознанно, но тем же самым на протяжении последних лет занимался и Смирнов. Надо сказать, даже в первых, ранних своих произведениях он видел окружающий мир без упрощений, ощущал его противоречивость, запутанность, невозможность окончательного постижения управляющих им законов. Однако поначалу это загоняло смирновских героев в тупик, во внешнюю, событийную, или внутреннюю безысходность, преодолеть которую удавалось и не всегда, и не до конца. Настоящее представлялось страшным, а грядущее жутким – настроение, чрезвычайно характерное для отечественной литературы последних полутора десятилетий. И понадобилось преодолеть немалый путь по склонам той самой потаенной, «внутренней» горы Белой Тени, чтобы осознать: в сущности, так было всегда и, наверное, всегда будет – в любом мире, будь то в реальном, будь то в сколь угодно несхожем с ним альтернативном; главное – обрести равновесие и шагать в будущее с открытыми глазами, потому что страх – порождение невидящих или зажмуренных глаз, закрытых всякому свету.
Смирнов приводит к этому Игоря Пришвина – но не забывайте: все, чем наделяет автор героя, он предварительно должен нажить сам.

Андрей Балабуха 

Пролог

Наша эмблема – орел, клюющий змею. Наш стяг – белое солнце над белым мечом на черном поле. Наш девиз: «Обороняй человека, не щадя живота своего». Наше прошлое – блистательно. Настоящее – кровь и измена. Будущего у нас нет.
Эпитафия на могиле воина

Эти истории могут показаться вам странными. Слишком странными, а значит, недостоверными. Но поверьте мне на слово – все так и было на самом деле. Так и было… Так и было… Словно стучат вагонные колеса, а мы едем, едем в туманную даль, в чернильный ночной мрак, в ослепительный солнечный свет – туда, где нас пока нет, туда, где мы будем наверняка. Если нас не сумеют остановить на полдороге. А нас непременно попытаются остановить, ведь мы там не нужны, мы нигде не нужны. Мы – лишние, мы – изгои, нас любят только ближние наши, да и то не всегда. Но мы прорвемся, прорвемся во что бы то ни стало. Нас не остановить никому и ничему, потому что мы – последняя надежда этого больного, но достойного выжить мира. Надежда, как известно, умирает последней, а последняя надежда – она не умирает никогда.

История первая
КОГТИ ВЕРВОЛЬФА

Мы никогда не бываем у себя дома, мы всегда пребываем где‑то вовне. Опасения, желания, надежды влекут к будущему; они лишают нас способности воспринимать и понимать то, что есть, поглощая нас тем, что будет хотя бы даже тогда, когда нас самих больше не будет…
Мишель Монтень. Опыты

Глава первая
Старый должок

На старике был зеленый армейский плащ. Собака вцепилась в его подол и тянула, мотая головой. Ткань трещала, но не поддавалась. Старик отбивался длинной палкой с бронзовым набалдашником. Когда он попал псу по черепушке, тот осел на брусчатку (передние лапы разъехались и больше не хотели держать), но зубы так и не разжал.
Два других пса напали спереди. Наскакивали, пытаясь вцепиться в ногу или дотянуться до живота. Набалдашник снова и снова обрушивался на их лапы, морды, ребра, но поверженные было псы тут же поднимались с асфальта, отряхивались, будто побывали в воде, и снова бросались в бой.
Помахивая полевой сумкой с учебниками, я шел из гимназии по улице Большой Блинной, Старик оборонялся на перекрестке соседней – Малой Блинной. Соединял эти улицы переулок Бастрюкова, названный так в честь купца, который в прошлом веке то ли спас Кедрин от пожара, то ли, наоборот – едва не спалил город.
Я чуть было не промахнул мимо. Старик не взывал о помощи, псы, на удивление, не рычали и не лаяли. А я задумался о своем – долгожданный чемпионат города по рукопашному бою среди юношей не давал покоя. Отец запретил мне участвовать: «Ты слишком хорошо подготовлен. Нечестно будет маслать этих детишек». И спорить с ним трудно, и согласиться невмочь.
Но, уже оказавшись за угловым кирпичным домом с вывеской «Каменские самовары», я затормозил: картинка, пойманная краем глаза, дошла‑таки до сознания. Крутанулся на каблуках и кинулся обратно. В нескольких окнах я заметил лица, но никто не спешил оставить надежные стены и прийти к старику на помощь. Интересно, хоть полицию‑то вызвали?
Весь переулок Бастрюкова – каких‑то тридцать саженей. На бегу я прикинул свои возможности. Оружия нет. Кто мне его даст, пока не объявлена охота! Только три стальных шарика от детского бильярда; лучше, чем ничего.
Потрепанный жизнью старик отбивался из последних сил. Он взмок, задыхался и хрипел. Ноги были искусаны, штанины армейских брюк с красными лампасами превратились в кровавые лохмотья. Псы прыгали, желая впиться в горло, били передними лапами в грудь, пытаясь повалить старика на брусчатку. Еще немного – и они его разорвут.
Вот собачьи челюсти сомкнулись на лодыжке старика. Набалдашник палки крушил псу ребра, но тот не выпускал жертву. Похоже, собаки утратили не только инстинкт самосохранения, но и чувствительность к боли.
Я размахнулся и запустил первый шарик в глаз собаке, что вцепилась в старикову ногу. Вложил в бросок всю свою силу. Глаз лопнул, словно рыбий пузырь под ножом повара. Пес разжал зубы, дернул головой – и получил от меня ногой по челюсти. Хруст, сип.
Две другие собаки – бурая и пегая – как по команде переключились на меня. Они бросились справа и слева, метя в живот. На мгновение он показался мне большим, мягким и беззащитным. На самом деле у меня отличный пресс. Я не поддался на уловку и не стал прикрывать руками пузо. Псы вцепились бы в них, лишив меня всякой подвижности. Пусть кусают сквозь тужурку – авось не помру.
Одноглазая псина валялась на брусчатке; старик добивал ее палкой. Я оттолкнулся от тротуара и в прыжке ударил бурой собаке каблуком по хребтине. Острый край с металлической набойкой вошел между позвонками, и одним противником стало меньше.
Пегая прыгнула навстречу. Я уже опускался на тротуар, когда она врезалась мне в грудь. Я потерял равновесие, начал падать на спину. Испугаться не успел. Успел лишь ткнуть кулаком в собачье брюхо – не смертельно, но весьма болезненно. Выиграл две секунды. Сделав мостик, оттолкнулся руками от земли и встал на ноги. Теперь‑то я покончу с третьим псом. Но тут из соседней подворотни показались четвертый и пятый. Пе‑ре‑бор…
Прикрываясь полевой сумкой, которую подарил мне отец (кожа добротная – попробуй прокуси), я один за другим метнул стальные шарики в новых врагов. Попал. Обычная собака, получив столь чувствительные удары, пустилась бы наутек, но только не эти выродки.
Псы, мотая ушибленными головами, продолжали трусить ко мне. На мордах читалась укоризна, мол, зря ты это – пожалеешь. И глаза были нехорошие, совсем не собачьи глаза. Акульи уж скорее. Впрочем, не видел я живых акул.
Чтобы принять боевую стойку, я выпустил из руки сумку, в которую мертвой хваткой вцепилась пегая собака. Ушибленные псы хотели взять меня в клещи. Это куда опасней. «Печень и селезенка… Нога левая, с любимой мозолью, и нога правая, толчковая… Чего сейчас лишусь?» – мгновенная дурацкая мысль и молниеносное движение.
Я поймал четвертого пса на противоходе. Он взмыл с тротуара и уже в воздухе, не в силах увернуться, встретился с моим ботинком. Хруст… Готов! Похоже, осколок ребра пробил легкое и вошел в сердце.
А в висках стучит: кинется сзади, сейчас кинется… Ведь пегая собака осталась за спиной. Нога моя отталкивается от брусчатки, и я разворачиваюсь в воздухе на сто восемьдесят градусов… Но бросок на спину не состоялся: старик, про которого псы на время забыли, добрался до пегой и размозжил ей череп ударом палки. Все‑таки бронзовый набалдашник весил добрый фунт. Значит, оставался только номер пять.
А номер пять исчез. Сбежал, утратив самоубийственную жажду смерти. Из монстра о четырех ногах пес вдруг превратился в обыкновенную бездомную дворнягу – злобную, но трусливую, которая в жизни не полезет на рожон. Номер пять стремглав несся по Малой Блинной, поджав хвост.
Уф‑фф! Неужто все?.. Я перевел дух, огляделся. Чисто выметенная улица, на зеленых газонах растут молодые тополя. Вокруг аккуратные домики, в глубине кварталов разбиты сады: серебристые ивы, буйно разросшиеся яблони, кусты крыжовника и смородины. У подъездов – клумбы с георгинами и японскими лилиями. Мирная, безмятежная картинка. Разве поверишь, что двоих людей едва не разорвали на куски? Если бы не четыре собачьих трупа на мостовой…
Я посмотрел на старика и обнаружил ошибку: породистый, а отнюдь не потрепанный. Это псы, а не жизнь истерзали его офицерский плащ. Армейская косточка. Бывший полковник, наверное. Неужели и он – ссыльный? Сколько же их тут?.. Глаза умные, внимательные, нос прямой, гордый, подбородок волевой, волосы седые, редкие, морщин полно, а загара нет. Домосед, не иначе.
Он тоже разглядывал меня, опершись на свою палку. Интересно, что высмотрел?
– Пошли, – сказал он вдруг, будто мы давным‑давно знакомы. – Надо сделать укол. Я умею.
Повернулся и пошел, спокойно перешагивая через трупы и не оборачиваясь, уверенный, что пойду следом. Я двинулся за ним.
Кстати, об уколах. Вряд ли полковнику поможет обычная сыворотка против бешенства. Ее надо приправить хорошенько заговоренным настоем чертоголова в смеси с «песьей микстурой». А мне никакой укол не нужен. И‑чу не нуждаются в сыворотке от бешенства, как и в других сыворотках, вакцинах и противоядиях. У потомственных и‑чу и у половины полукровок – врожденный иммунитет ко множеству болезней. И мне показалось, старик уже понял, что колоть меня в подбрюшье нет нужды. Зачем‑то я ему понадобился – вот он и сочинил подходящий предлог. А я, в свою очередь, не смог отказаться от приглашения – захотелось посмотреть на его обиталище.
Старик шел быстрым шагом. У него была не по возрасту прямая спина. Точнее сказать, у него была выправка. Породистого старика в растерзанной одежде люди провожали удивленными взглядами. Повстречавшийся нам городовой выпучил глаза, вытянулся и отдал честь, когда он проходил мимо. Вот так так…
Особняк размещался на южном, пологом, склоне безымянного холма, выпершего из мать‑сыра земли посреди Кедрина. В городе называют его просто Холм. Здесь издавна селилась имперская знать, высланная за провинности из столицы. А подлинный центр с Думой, комендатурой и банком находится на краю города – в районе набережной и под стенами старой крепости, давшей начало Кедрину.
Некогда роскошный особняк, выстроенный в стиле городской помещичьей усадьбы начала прошлого века, ныне представлял собой жалкое зрелище: обвалившиеся куски штукатурки, почерневшие от копоти колонны, ржавая крыша, донельзя запущенный сад. И при этом было в нем нечто романтическое: увитая ядовитым плющом боковая стена, позеленевшие от времени мортиры у парадного входа, заменявшие традиционных гранитных львов, балюстрада вдоль затянутого ряской пруда, ажурная беседка в зарослях сирени.
Старика на потрескавшихся ступенях парадной лестницы встретил старый слуга в потертой кожаной тужурке – седой пух на голове будто пылью присыпан. Наверняка служили вместе. Этакий пожизненный денщик, не раз спасавший своего любимого барина и сам не раз им спасенный.
– Вашродие! Разрешите доложить?
– Валяй.
– Пришло письмо от губернатора.
– Чего он хочет?
– Прощения просит. – В голосе слуги не звучало ни нотки удивления. (А у меня глаза на лоб полезли.) – Так и пишет: «Милостивый государь! Прошу прощения за назойливость, однако дело не терпит отлагательства…» – начал было он цитировать по памяти. И тут только разглядел, в каком виде пребывает его хозяин. – Батюшки‑светы! Алексей Петрович! – всплеснул руками. – Где же вас угораздило?!
– На Малой Блинной, – буркнул тот.
– Опять с хулиганами дрались… Ну сущий мальчишка! Вот и ваш покойный батюшка… Как сейчас помню…
– У нас гость! Не видишь? – прервал хозяин его кудахтанье. – Принеси смену белья в кабинет и нагрей воды…
– Слушаюсь, вашродие! – Слуга с удивительной прытью понесся исполнять приказ.
– Стареет Кузьмин… – Хозяин печально вздохнул. – Ну, милости прошу в мои хоромы… – Губы его тронула улыбка, легкая – легче ангельского дыхания.
Стариковские хоромы были «логовом льва зимой». Здесь царило ни с чем не сравнимое истинно аристократическое запустение. Правда, в нескольких комнатах его сменял строгий армейский порядок. Как видно, хозяин был един в двух лицах: израненный отставник, прошедший и огонь и воду, и опальная персона ультраголубых кровей.
Он провел меня сквозь анфиладу обитаемых и заброшенных комнат в свой кабинет, усадил в старинное, все еще мягкое, хотя и сильно вытертое кресло, сам уселся напротив и принялся сооружать огромную цигарку. Насыпал на обрывок газетного листа горсть отборного ямайского табака, испускавшего недурственный – даже для меня, некурящего, – аромат, потом начал как‑то особенно его сворачивать. Я молчал, ожидая, что будет дальше.
В кабинете был пяток застекленных шкафов с книгами, обтянутый кожей диванчик и письменный стол из мореного дуба. На столе царствовали письменный прибор из яшмы с бронзой (тигр, валящий лося) и бронзовая лампа, инкрустированная пластинами слоновой кости, – наверняка с Востока. Ее зеленый абажур из синского шелка, как видно, пережил на своем веку не одну бурю и был заштопан в дюжине мест.
На стенах висели золотое георгиевское оружие, пробитая пулей кираса и шлем с серебряным орлом вместо плюмажа, два перекрещенных маузера с синскими иероглифами на рукоятках и множество пожелтевших фотографий в рамках. Группы офицеров – на фоне орудий, крепостных стен, развернутых знамен, на конях, на броне… И среди прочих непременно он – молодой красавец, отчаянный рубака, отец‑командир… Судя по снимкам, хозяин участвовал во всех войнах, которые вела Империя за последние полвека. И которые не вела – тоже.
Дед мой и отец никогда не воевали. И‑чу на войну не берут – таков неписаный закон. Во‑первых, они не станут стрелять в своих, то бишь в Истребителей с той стороны. Гильдия – одна на весь мир, и братство и‑чу свято. Во‑вторых, во время войны и‑чу нужнее всего в тылу. В лихую годину выжженные пустыни и степи, дикие леса и горы, бездонные омуты и болотные топи рождают чудовищ намного больше, чем в мирное время. Так что работы у нас – непочатый край. В‑третьих, каждый и‑чу по‑своему уникален, лучше прочих умеет бороться с каким‑то конкретным видом чудовищ (ученые говорят: генетически предрасположен). И‑чу – золотой фонд любой страны, и слишком расточительно подставлять их под обычные, человеческие пули и снаряды. Есть еще и в‑четвертых… Многие властители просто‑напросто боятся давать и‑чу современное оружие, меря нас по своей мерке. Они уверены, что мы попытаемся отобрать у них трон.
Не спеша раскурив наконец свою самокрутищу, хозяин заговорил:
– Я не хочу этого делать, но… – Разозлился на себя за эти слова. – Мне жалко с ним расставаться, но надо отплатить тебе за добро. Сегодня я в восьмой раз заново родился. А может, в девятый – сбился со счета. К тому же должок за мной. Старый‑престарый. Долгонько я…
Я с нетерпением ждал, когда он доберется до сути. Старик встал, подошел к стене, снял с гвоздя пейзаж Ветренского (затянутая дымкой излучина реки и голый лес на холмах). Под ним обнаружился небольшой стальной сейф со «штурвалом». Хозяин открывал мне одно из своих потайных мест. Высокое доверие, которое надо оправдать.
Поворот на три деления вправо. Щелчок. Теперь два – влево. Снова щелчок. Я старался не следить за его манипуляциями и все равно запомнил последовательность – ничего не поделаешь: отцовские гены… Восемь вправо. Щелчок. И наконец, три влево. Зазвучала нежная мелодия, сыгранная на хрустальных бубенцах. Хозяин рванул дверцу на себя.
В сейфе на двух полках лежали плоские коробочки, похожие на орденские, и стопки бумаг. На нижней помещалась малахитовая шкатулка работы кандальника Быстрецова. Впрочем, я мог и ошибиться.
Старик достал шкатулку, открыл, что‑то вынул из нее, положил на ладонь и стал разглядывать. Я понял – прощается.
– Было это очень давно, – медленно, будто с трудом, заговорил он. – Меня послали на Восток с особым заданием. Сначала я побывал у фаньцев, затем попал на Тибет… Словом, бежал из плена. Нужно было пересечь пустыню Такла‑Макан и выйти к караван‑сараю в Кашгаре. Там меня дожидался проводник.
Старик по‑прежнему держал вещицу на ладони.
– У меня был неутомимый верблюд, способный преодолеть сотни верст, но песчаная буря застигла нас в двух переходах от цели. Я имел достаточно воды и пищи, чтобы переждать самум. – Речь его становилась все более плавной. – Но если за час я не отыщу надежное укрытие, никто и не узнает, где белеют наши с бактрианом косточки.
По счастью, я помнил: поблизости есть скальные выходы с пещерами, вырубленными еще во времена Великого шелкового пути. Мне повезло: когда солнце уже пропало в пылевом облаке, я обнаружил полузасыпанный вход в рукотворную подземную галерею. Недавний ураган сдул часть песка.
О том, как я выберусь из песчаной ловушки, когда стихнет самум, в те минуты я не думал. Стал яростно отгребать песок, но времени, чтобы как следует расширить вход в пещеру, уже не осталось. Верблюд не сумел протиснуться в отрытую мною щель. Мир его праху…
Сам я пробрался внутрь ползком. Миновав заваленную песком и камнями горловину, смог встать во весь рост. Воздух здесь был сухой и чистый. Первым делом я обследовал помещения. В одной из комнат обнаружил скелет иноходца. А в самом конце галереи, на ветхом мараканд‑ском ковре, под тремя истлевшими халатами и попоной лежал труп тибетского и‑чу. Я абсолютно уверен: это был и‑чу. Не зря меня так долго и тщательно готовили в…
Старик умолк, подозрительно глянул на меня. На моем лице была маска невозмутимого спокойствия, хотя он сумел меня заинтриговать. Старик продолжил:
– В жарком сухом воздухе он превратился в мумию. У ног лежали котомки и конская упряжь. На груди покоился бронзовый талисман. Когда я вернулся на родину, мне пришлось изрядно порыться в Императорской Публичной библиотеке, пока не нашел описание того талисмана и его свойств в старинной книге с длиннющим названием… Я решился перебить старика:
– Это был «Свод магических предметов и снадобий, найденных в руинах разрушенного землетрясением дома и‑чу в Бейпине и сложенных к ногам Богоподобного Властителя Мира его недостойными слугами».
– Хм… Возможно. Амулет назывался так: «Главный оберег от стратега зверей». Но, даже прочитав комментарий, я, честно говоря, ничего не понял. – Хозяин вдруг недобро прищурился. – Может быть, я зря тебе рассказываю? Ты лучше меня знаешь…
– Я не держал этой книги в руках – только наслышан о ней. Северное крыло тибетской касты и‑чу погибло при штурме Лхасы синскими воинами. Погибло до последнего человека. И вместе с этими и‑чу сгинуло множество уникальных секретов. А их атрибуты позже исчезли из императорских хранилищ при странных обстоятельствах.
Старик почесал скулу и продолжил:
– Я не удержался, взял в руки оберег и уже не смог вернуть его на место. Я знаю, что совершил кощунство, осквернил прах. Правда, я поклялся… памятью матери поклялся вернуть его наследникам мертвеца, как только подвернется случай. И оттягивал этот момент вплоть до сего дня. А с тех пор минуло почти сорок лет.
Дальше откладывать нельзя. Сердце стало пошаливать; в любой день могу отправиться на свидание с предками. Теперь я снимаю грех с души. Ты ведь – и‑чу, к тому же из хорошей семьи. Значит, можешь считаться наследником тибетского и‑чу, хоть он и пролежал в каменной могиле не один век. – Это был вопрос, а не утверждение. Хозяин замолчал, ожидая ответа.
– Вы узнали его имя? – с замиранием сердца проговорил я, отвечая вопросом на вопрос.
– При нем не было бумаг, или же они истлели. Я не обнаружил надписей на одежде и упряжи. А татуировок на ссохшейся коже было не разглядеть.
Я лихорадочно соображал, что ответить, пока не вспомнил одну из наших традиционных клятв; я лишь слегка изменил ее:
– Я готов взять на себя груз наследования от безымянного и‑чу. Вместе с наследством я беру все права и обязанности, сопутствующие ему. И обязуюсь закончить все незаконченные покойным дела, связанные с талисманом, чего бы мне это ни стоило.
«Об этом я тебя не просил», – читалось во взгляде хозяина. Он протянул мне талисман, похожий на обломок кованой решетки – семь неровных отрезков концентрических окружностей, странным образом соединенных между собой. Я дотронулся до него и отдернул руку – талисман был раскаленным.
Лишь уговорив себя, что это только кажется, я смог взять его, не обжегшись, и засунул в нагрудный карман. Кто бы знал, зачем он мне нужен? В ту минуту сам господь бог вряд ли мог предположить, что древняя вещица очень скоро пригодится Игорю Пришвину.
Разговор был закончен. Мы молча двинулись к выходу из дома. Хозяин так и не предложил гостю поужинать или хотя бы выпить чаю, что по любому этикету было верхом неприличия. Вести меня в «операционную» он, само собой, тоже не собирался.
– Как вас зовут? – уже на площадке парадной лестницы особняка решился спросить я.
– Генерал‑майор от артиллерии в отставке, граф Алексей Петрович Паншин‑Скалдин. – Он коротко кивнул, щелкнув каблуками. – Твое имя мне известно… – И протянул для пожатия руку. – Прощай, молодой и‑чу. Тебе предстоит нелегкий путь.
– До свидания, господин генерал, – произнес я, спускаясь по разбитым ступеням. «Нелегкий путь». Что бы это значило? Больше мы никогда не встречались.

Глава вторая
Девичье пророчество

Разве можно верить предсказаниям морщинистых цыганок? Разве можно верить болтовне смазливых школьных подружек, мечтающих затащить тебя в постель? А черт его знает!.. В тот год (понятное дело, в свободное от охоты и учебы время) я был столь же безалаберным, как и все мои одноклассники – нормальные оболтусы шестнадцати лет от роду, не обремененные семейными традициями и суровыми законами Гильдии.
Надо отдать отцу должное: хоть и не нравилась ему моя безответственность, ох как не нравилась, он не пытался меня стреножить, обуздать, а значит, что‑то сломать во мне. Только бурчал перед сном, прежде чем пожелать спокойной ночи: «В твои годы я уже кормил семью!» или – еще лучше: «В твои годы меня брал на охоту сам великий Платонов. Я сидел в засаде по двенадцать часов и думал лишь о звере. А у тебя ветер в голове».
Впрочем, это была его, Федора Пришвина, идея – на пару лет послать меня учиться в нормальную городскую гимназию. Чтобы я, в отличие от большинства молодых и‑чу, окончательно и бесповоротно не оторвался от обычных людей. Хоть и не похожи мы на них и Гильдия закрыта для посторонних, и‑чу должен чувствовать себя частью сибирского народа, находить общий язык с мирянами. Отец был уверен: это умение мне очень пригодится. Он оказался прав.
Разве могут миряне предсказать что‑нибудь дельное и‑чу, которых они отродясь не понимали и боялись? Даже смешно слушать. Однако я с готовностью протягивал свою крепкую, мозолистую ладонь косматой, звенящей монистами ведьме или взволнованным дурочкам с влюбленными глазами – томительно пахнущим шоколадом и дешевыми духами.
Девчонки вокруг меня так и вились. Парни завидовали, но ни разу не пытались намять мне бока – робели перед и‑чу.
Моя линия жизни была длинна и кончалась странной загогулиной – то ли перекрестьем, то ли многоточием. «Что это значит?» – всякий раз требовал я ответа. Говорили мне разное, путались в объяснениях, не желая пугать недобрым пророчеством. Наверное, на старости лет мне предстоит сделать какой‑нибудь кульбит или выкинуть номер. Жуткий кульбит. Смертельный номер. Доживем – увидим…
У отца линия жизни была гораздо короче. Он, правда, не верил ни уличным гадалкам, ни маститым прорицателям. У него с жизнью и смертью были свои счеты. Меня он в них не посвящал. Равно как и маму.
В том памятном 1928‑м году отец исполнял в Гильдии и‑чу скорее хлопотные, чем почетные обязанности кедрин‑ского Воеводы, и дома мы видели его совсем мало. Каждый раз, возвращаясь поздним вечером с работы, он был слишком усталым, чтобы всерьез заниматься детьми. Спросит, как дела в гимназии, рассеянно выслушает ответ, пожелает спокойной ночи… Вся тяжесть домашних дел и воспитания легла на маму.
Наша мама… О ней особый разговор. Такие женщины рождаются раз в сто лет и на всю жизнь делают счастливым мужчину, с которым делят кров и постель. Я всегда – порой даже против воли – сравнивал с нею моих подружек, и сравнение, ей‑богу, было не в их пользу. Огромные глазищи, милые мордашки, стройные ножки, острые грудки и упругие попки – все при них, и даже умные мысли порой рождаются в их кукольных головках, если только посильней наморщить лобик. Пустышек никогда не терпел, а от умных – натерпелся… Одного у них нет как нет – маминой доброты, терпения и особенной, женской мудрости.
Мама всю себя посвятила семье. Взятая в дом Пришвиных из семейства бедных шишковецких рыбаков, она возродила к жизни обитель десяти поколений славных Истребителей Чудовищ. До ее прихода это был временный лагерь воинов, готовых в любую минуту без сожаления бросить ветшающее пристанище ради другого бивака и уверенных, что именно так им и предстоит кочевать весь свой век. Теперь же он стал настоящим домом и‑чу.
Некогда славный и грозный род, казалось, был обречен прерваться. Двое мужчин жили здесь тогда: рано овдовевший дед и отец, успевший потерять любимую. Отец никогда не рассказывал нам, своим детям, как погибла Оленька. Но я слышал краем уха, будто вервольф целился в Федора Пришвина, а попал в его невесту.
И дед, и отец уже не помышляли о продлении рода – слишком страшно вводить в свою полную опасностей жизнь хрупкую, беззащитную женщину; чересчур легко лишиться самого дорогого, чего не вернуть никогда.
Дом Пришвиных был обиталищем суровых мужчин, и поначалу ох как несладко пришлось молоденькой девушке в его мрачных и скорбных стенах. А от порой случавшихся здесь яростных загулов и вовсе хоть в петлю лезь. Победить запустение гораздо легче, чем изгнать тоску и скорбь, которые воцарились в доме после трагической гибели бабушки, Марии Николаевны Пришвиной.
И‑чу редко доживают до старости – такова природа Гильдии. Марию Николаевну зарезал на рынке сумасшедший, которому казалось, будто все беды в Сибири идут от и‑чу. Отец хотел зарубить его, но дед не дал – скрутил убийцу и собственноручно доставил в лечебницу для буйных.
…Одного за другим мама рожала Федору Пришвину здоровых и красивых детей, и дом наполнялся младенческим гуканьем и щебетанием, детским смехом и плачем. Он ожил, будто вернувшись с того света.
Только благодаря маме мы чувствовали себя детьми – шумными и веселыми непоседами, которым многое позволено, которых любят, о которых заботятся, – а не бойцами‑недоростками, вечно виноватыми в том, что слишком медленно растут и так мало умеют. Испокон веку присущее семейству спартанское воспитание теперь чудесным образом сочеталось с теплотой семейного очага, с домашним уютом и каждодневным счастьем. Ибо с тех самых пор в старом доме на берегу реки Колдобы обитало счастье.
На сей раз гадала мне по руке синеглазка с пушистыми ресницами. Пунцовая от смущения (морозный румянец на мраморных щеках), по‑мальчишески стройная, с едва намеченной грудью, одетая в белое с голубыми волнами платье и белые босоножки. Каштановые волосы были собраны в тугой пучок, но она их вдруг выпустила на волю, как‑то незаметно выхватив дюжину длинных шпилек. И эта роскошная, сверкающая на солнце грива могла вскружить голову и увести на край света любого кедринского парня, но только не меня. Я ведь был Истребителем Чудовищ и ощущал себя на голову выше любого мирянина.
Руку мою гадалка вскоре отпустила и стала пристально – как окулист на медкомиссии – разглядывать глаза. Радужка, дескать, о многом говорит. Прямо‑таки просверливала меня насквозь. Выражение лица внезапно изменилось – появилась в нем какая‑то отстраненность и глубокая печаль, да и постарела она будто лет на десять, став женщиной, кое‑что повидавшей на своем веку. Скажете, не бывает таких превращений с молоденькими девушками? И я так считал до того дня.
Нагадала она мне черт знает что. Будто стану я сподвижником императора. А где она его видала? В каком дурном сне? Будто поймаю наиглавнейшего оборотня на Земле, но вместо того, чтобы казнить его и получить великую награду, отпущу на все четыре стороны. Будто один я буду как перст и каждый, кого приближу к себе, вскоре падет замертво. Нагадала и сама перепугалась. Понесла чепуху: мол, не бери в голову, напридумывала я всякого, чтоб смешней было, фантазия разыгралась…
Но я чувствовал: не зря все это, не просто так, дыма без огня не бывает. Впрочем, испугать меня было нелегко. Молодости свойственно верить, что смерти нет, а впереди – вечность. Забывал я быстро обо всем плохом, не напрочь правда, – в дальний конец сознания откладывал, словно про запас.
Девушка Мила была милой девушкой, но не более того. Я и не собирался крутить с ней любовь, как тогда выражались, – вообще ничего серьезного не затевал. Погулять по вечернему, пахнущему сиренью городу, поболтать, обсмеять сытого городового с новомодной электрической дубинкой на ремне, угостить девушку газировкой и мороженым в павильоне на обрывистом берегу Колдобы – и больше ничего.
Еще на стадионе она битый час строила мне глазки, сидя неподалеку на трибуне. Мешала смотреть решающий матч чемпионата Сибири по лапте: кедринская команда принимала тюменцев, которые в то лето претендовали на «золото».
Я дотерпел до конца игры, которую, кстати говоря, наши выиграли на последней минуте. А потом взял да и подошел к Миле. Познакомились. Слово за слово… Завожусь я с полоборота, язык что помело – не остановишь. Поначалу мне с ней было неплохо, но часа через два стало скучно. Уж больно серьезные суждения она имела обо всем – чуть ли не планы переустройства общества вынашивала. И почему‑то считала, что и‑чу непременно должны желать перемен.
Много говорила о политике и мало – о развлечениях, которых городская молодежь наизобретала в тот год, словно спеша отдохнуть и поразвлечься напоследок – пока еще вокруг тишь да благодать. Кроме нового колеса обозрения и турнира по джиу‑джитсу освоили мы, безуспешно пытаясь угнаться за столичной модой, слалом на долбленках (верхние пороги к тому времени еще не были затоплены рукотворным морем), горный самокат и прыжки с парашютом с Бараньей Головы.
Моим шуткам Мила смеялась редко, хотя чувством юмора ее бог не обделил. Альбионского юмора, похоже. На самом деле ее звали Милена, Милена Кропацки. Ее деда выслали в Кедрин после поражения второго Судетского восстания. Отсюда и твердокаменная враждебность сибирским властям, отсюда и мысли недетские. Слушал я ее – и вдруг подумал: мозги у нее повернуты. А я терпеть не мог фанатиков, какие бы благородные идеи те ни исповедовали; на дух не выносил.
Мила видела меня насквозь. Колдуньей не была – просто умненькая девочка. И чем прикажете таким вот умным заниматься в Кедрине? В библиотекарши податься или преподавать в женской гимназии курс популярной истории? Скорее всего выйдет замуж за шибко головастого и ни на что в реальной жизни не годного ссыльного из числа вечных студентов, которых в любом большом городе пруд пруди. Будет рожать ему детей, стирать носки, варить окуневую уху да похлебку из свиных потрошков, ведь ничего лучше на ссыльное пособие не купишь.
Она разочаровалась во мне. Она обиделась. Она ушла домой. Ушла одна. Я предложил проводить, но без особого интереса – приличия ради; она сразу почувствовала и отказалась. Если б я знал, чем этот вечер кончится…
Среди ночи зазвонил телефон в родительской спальне. Тревожный, дребезжащий звук разнесся по дому – пронзительная трель разбудила всех. Был третий час – самая темень. Отец снял трубку. Тоже проснувшись, я вскочил с постели, прокрался босиком по коридору к двери родительской спальни, опустился на корточки, прижав ухо к замочной скважине. Шестое чувство подсказало: это по мою душу.
Из детской доносились голоса, но, даст бог, пронесет. Застань меня сейчас здесь – от позору хоть вешайся.
– О господи! – сказал отец, и у меня мурашки побежали по спине. Голос отца было не узнать.
Я сразу подумал о Миле. Бог знает отчего. Может, вину свою чувствовал или ее пророчество задело за живое?
– Что там? – послышался встревоженный голос матери.
– Сейчас его позову, – глухо сказал в трубку отец, не отвечая жене.
– Я тут! – закричал я из‑за двери, и голос сорвался, дал петуха. – Я войду?
– Входи.
Родители сидели на постели, укрытые одеялом до пояса. На матери была ночная рубашка, отец спал без одежды. Его мускулистый, в шрамах, торс кое‑где покрывали черные с проседью волосы.
Огромная резная кровать из мореного дуба (фамильная – предмет семейной гордости) была для меня в детстве центром вселенной, да и позже вызывала во мне трепет. Она высилась в спальне этаким мавзолеем, и казалось, рядом с ней я становлюсь ниже ростом.
Отец протянул мне черную пластмассовую трубку. У нас был старинный, много на своем веку повидавший, но безотказный аппарат довоенного выпуска. Трубка была горячей – так крепко отец ее сжимал.
– Я слу… слушаю. – Голос мой снова сорвался. Стыд какой!
– Здравствуйте, Игорь Федорович. Извините за беспокойство. С вами говорит инспектор криминальной полиции Бобров. Не могли бы вы подъехать к нам в префектуру? Мотор через пять минут будет ждать у дверей. – Тон вежливый, но непреклонный.
– Что случилось, инспектор? – Я наконец взял себя в руки.
Треть минуты из трубки доносились только шорохи.
– Несчастье, Игорь Федорович, – произнес Бобров изменившимся голосом. – Большое несчастье… На месте узнаете. – И повесил трубку.
Я посмотрел на отца. Он покачал головой, вздохнул тяжко:
– Что ж ты, сынок…
На меня будто гранитную плиту положили. Я не стал его расспрашивать. Только хуже будет. Сам все узнаю. Сам справлюсь. Хватит с меня! Надежд не оправдываю, честь семьи то и дело роняю, а теперь вот и того хуже…
Я быстро оделся и умылся. Машина действительно ждала меня у парадного крыльца. Знаменитый черный «воронок» с решетками на окнах – бронированный «пээр», собранный из индеанских деталей на заводе имени Павла Рамзина. Распахнутая настежь дверца не делала его гостеприимнее.
Мать, наспех одетая и причесанная, провожала меня, стоя в дверях дома. Она помахала мне рукой, и я вдруг подумал: уж не прощаемся ли навсегда? Нет, вздор. Иначе отец не остался бы в комнате.
Отродясь я не ездил на полицейском моторе. Черные сиденья в кабине «пээра» оказались мягкие – вопреки моим ожиданиям. В кабине нас было трое: мрачный водитель, в кожаной тужурке и таких же галифе, молодой белобрысый опер, в клетчатом пиджаке и картузе, улыбчивый, но отнюдь не добрый, и ваш покорный слуга, напуганный и бледный.
Водитель мягко тронул с места, и «пээр» стремглав понесся по нашей узкой, извилистой улице, спеша поскорее вырваться на широкий и прямой как стрела проспект Демидова.
Вересковая улица да и весь квартал Желтый Бор, где вместе с полутора тысячами обычных мещан жили два десятка семейств и‑чу, вызывали у городского начальства острое желание сделать ноги. Начальникам здесь становилось душно. Нам тоже не хватало воздуха на забитых машинами центральных площадях и проездах, не говоря уж о невыносимо пахнущих пылью коридорах и кабинетах чиновных учреждений.
– Да ты не боись – разберемся, – сказал опер и поправил пиджак, оттопырившийся на груди, – под мышкой у него висела кобура с безотказным наганом.
Короткие сапоги его были как будто чем‑то испачканы – временами он непроизвольно начинал тереть нога о ногу. Спохватывался, прекращал, но хватало его ненадолго. Всю дорогу он с любопытством поглядывал на меня. У него был неприятный взгляд. Опер предвкушал удовольствие. Давняя жажда отплатить и‑чу скоро будет утолена.
Машина миновала аляповатое здание Центрального телеграфа, впереди показались колонны и атланты Торгово‑промышленного банка. Сейчас въедем в центр. Молчаливый водитель впервые открыл рот и процедил сквозь зубы:
– Им что чудище убить, что девочку – один черт…
Это он об и‑чу говорил. У меня язык присох к гортани. Я вдруг понял, что есть люди, которых никогда ни в чем не убедишь. И что люди эти сплошь и рядом могут получить над тобой власть, по крайней мере обязательно попытаются. И тогда тебя не спасут ни железная логика со здравым смыслом, ни христианские заповеди, ни освященная веками мораль Домостроя. Нам нельзя оказаться слабее, нас тут же растопчут. Желающих найдется предостаточно – можно не сомневаться.
– Думай что говоришь! – буркнул опер. – Где и с кем… – И тут я понял еще одну важную вещь: он отнюдь не порицал водителя и скорее всего был согласен с ним.
При этом опер на меня не смотрел – отвернулся, будто что‑то важное в окне высматривал. Боялся, что загляну ему в глаза. И я впервые порадовался, что нас, и‑чу, боятся. Эта радость помогла мне превозмочь злость и тревогу, и я был почти спокоен и готов ко всему, когда «пээр» затормозил у ворот префектуры.
Опер привел меня в кабинет и передал с рук на руки. Инспектор Бобров радушно предложил мне сесть и распорядился, чтобы принесли кофе со сливками и булочки.
– На пустое брюхо мы с вами ни черта не наработаем. Давайте подождем немного, – произнес, приятно грассируя, и надолго замолк.
Он был больше похож на купца первой гильдии, чем на служилого человека. Круглолицый, лысеющий, с рыжеватыми бакенбардами, пушистыми бровями и усами, в чуть потертом черном сюртуке с клетчатым галстуком (булавка с жемчужиной) и серых брюках. Но когда я присмотрелся как следует, его маленькие, глубоко запрятанные в череп глазки показались мне хорошо замаскированными электронными приборами, с помощью которых любого подозреваемого можно вывести на чистую воду.
На стене висел портрет Рамзина; великий государственный муж взирал на меня с сочувствием. В дальнем углу кабинета я обнаружил пыльного стенографиста в очках. Он склонился над маленьким столиком и то и дело встряхивал головой, стараясь не задремать.
Бобров сидел за письменным столом с богатым письменным прибором из бронзы и малахита и в ожидании секретарши точил карандаш ножичком с перламутровой ручкой. Порой он бросал на меня короткие испытующие взгляды и этим был похож на опера. «Все они одним миром мазаны, хоть повадки и разные, – с неприязнью подумал я. – Крысы…»
Посреди стола стояла деревянная рамка. Инспектор вдруг протянул руку и повернул ее ко мне. Это была фотография Милены. В груди у меня похолодело.
На голове у Милы был венок из полевых васильков и ромашек. Она была прекрасна. Я смотрел на нее, и кабинет тускнел, растворялся, выветривался – в никуда. И даже сам инспектор словно утекал сквозь открытую форточку, сквозь вентиляционную решетку, сквозь дверную щель и замочную скважину.
И неожиданно я понял, что люблю ее и такой девушки уже никогда не встречу, поскольку второй такой нет на Земле. И что самой Милены больше нет. Нет на этом свете.
Потолок не обрушился, пол не ушел из‑под ног, да и в глазах не потемнело. Со мной ничего не случилось, мир ни капельки не изменился от этой потери. Просто не стало одной умной и замечательной девушки, которая могла бы сделать меня на всю жизнь счастливым.
Поднос с ранним завтраком принесла симпатичная секретарша в полувоенном кителе и юбке цвета хаки. Чашки были большие, не кофейные – скорее кружки, а румяные булочки грудились в глубокой суповой тарелке.
– Как умерла Милена? – спросил я, когда девушка вышла.
– С чего вы взяли? – отхлебнув кофе, осведомился инспектор. Казалось, глаза‑щупы стали еще пронзительней.
– Не валяйте дурака, инспектор, – сказал я так, будто это он – шестнадцатилетний мальчишка, а я – взрослый мужчина при исполнении. – Я уже прошел испытание и теперь считаюсь полноправным и‑чу.
– А‑а‑а… – протянул он. – Тогда понятно. Я тут навожу тень на плетень, а вы меня видите насквозь. Впрочем, мне выбирать не приходится – есть определенная процедура.
Тело Милены обнаружили в полночь в двух кварталах от ее квартиры. Вернее, то, что от него осталось. Городовому показалось, что девушку растерзала стая волков. Полиция нашла при ней ученический билет и рьяно взялась за дело. Сыщики начали будить и допрашивать ее родных и друзей. Кто‑то из гимназисток вспомнил, что видел ее вечером вместе с юношей на набережной у Соборной Горки. А подружка рассказала о нашей с Милой встрече на стадионе. Там я представился, и найти и‑чу Игоря Пришвина не составило труда.
Дыхание перехватило, слезы навернулись на глаза и высохли, не успев скатиться. И девушку было жалко, и себя. Такой уж я был тогда… Я тотчас поверил, что она умерла, – знал я это с той самой минуты, как в нашем доме зазвонил телефон. Боль потери нередко запаздывает – сначала надо ощутить возникшую вокруг тебя пустоту. Но сейчас эта боль нахлынула.
У меня вырвали часть души, и осталась нестерпимая боль в груди. Я не видел и не слышал Боброва. Эта боль пыталась поглотить меня, и, чтобы не утонуть в ней, я до крови прокусил нижнюю губу и лишь тогда всплыл на поверхность. Сделав над собой огромное усилие, я переключился на следователя.
– Почему вы не спрашиваете, где я был во время убийства? – осведомился я вибрирующим от напряжения голосом. Инспектор дожевывал третью по счету булочку.
– Пора прижать и‑чу еще не настала? – Кажется, я перегнул палку, но в Гильдии не смолкают разговоры о противостоянии мирских властей и Истребителей Чудовищ. Большинство и‑чу убеждены, что предстоят трудные времена.
Бобров посмотрел на стенографиста. Стенографист смотрел на инспектора.
– Последнюю фразу… – Инспектор не договорил.
– Это об алиби? – пропел пыльный стенографист на удивление тонким голосом.
– Правильно, – с облегчением произнес Бобров.
Они были довольны, что понимают друг друга с полуслова. Зато я не понял ни черта. Наконец инспектор соизволил ответить юному нахалу – то бишь мне:
– Вас никто не подозревает, молодой человек. Повторяю: никто. – И вдруг заорал: – Хватит строить из себя жертву палачей‑полицейских!
Я опешил. Что за истерика?
– С меня шкуру спустят, если за три дня не раскрою убийство! Из полицейского департамента уже звонили префекту. Ее троюродный брат – министр просвещения Моравии. Вы поняли? Министр! А следов – ни‑ка‑ких.
Плевать мне было, кто чей министр. Милена умерла! Девушка, которая могла сделать меня счастливым…
Что‑то во мне оборвалось в то прохладное утро в кабинете следователя по особо важным делам. Понял я вдруг: с играми покончено, началась взрослая жизнь. И еще я решил: мое будущее – мое, и только мое, ни одной душе не позволю его подсмотреть. А потому руку свою больше никому для гадания не давал и глаза разглядывать не позволял.
– Я вам помогу, – произнес я веско и в эту секунду был очень горд собой. Я чувствовал себя мужчиной: ведь я был готов нарушить Устав Гильдии, который запрещает без разрешения Воеводы сотрудничать с мирскими властями.
– Вы понимаете, что говорите? Думаете, что ваш отец?.. Вы ляпаете глупость за глупостью, а я должен их слушать и черкать в протоколе.
– Я серьезно. Я…
Лицо инспектора зачерствело и стало похоже на маску. Голос тоже изменился. Теперь это был голос нашего учителя теологии, который то и дело – из‑за нас, шалопаев, – впадал в ярость, но всякий раз удерживал себя в руках, не переходя на крик. Все свои клокочущие чувства ухитрялся передать одной лишь интонацией.
– Вам, Игорь Федорович, придется заниматься партизанщиной. Если вас застукает кто‑нибудь из и‑чу, исключения из Гильдии не избежать. Каковы бы ни были заслуги вашего папаши… Благородный порыв, я полагаю, начисто отшиб вам память.
– Нет, я все знаю и все помню. Вы держите меня за капризного ребенка, но я уже научился отвечать за свои слова. – Я сам поймал себя в ловушку, и с каждой новой фразой муха все сильнее запутывалась в липкой паутине. Я понимал это, но остановиться не мог.
– Значит, по рукам.
Бобров протянул мне поросшую густым рыжеватым волосом кисть. Рукопожатие было крепким. Я чувствовал: энергия из него так и брызжет.
– Мой помощник, Игорь Федорович, очень вовремя перестал стенографировать. – Улыбка инспектора была солнечной, он довольно потер руки. – И еще одно… Надо придумать правдоподобную версию для ваших родных. Ну, скажем, так: мы хотим с вашей помощью выяснить круг знакомых Милены, потом состоятся опознания, очные ставки и все такое прочее. Словом, несколько дней часа по два‑три вы на законном основании будете в нашем распоряжении. Я в свою очередь гарантирую, что эта же самая легенда пойдет и моему начальству. Я слишком боюсь утечки информации. Если скажу, что боюсь за вас, вы все равно не поверите. – Он подмигнул. – Боюсь провалить дело и лишиться головы – это вернее.
В это я верил.
– А теперь вас отвезут домой. Не то ваш отец здесь камня на камне не оставит. Встретимся в павильоне на Соборной Горке завтра в восемь утра, ведь сегодня вам будет не вырваться. Время вас устроит?
– Вполне, – с удивлением ответил я. Почему Бобров знает о сегодняшнем дне гораздо больше меня?
– Отлично. Мотор у подъезда. Вот ваш пропуск. До встречи, Игорь Федорович.

Глава третья
Делегация

Бешеных собак в городе пристреливали быстро, и редко когда приходилось вызывать снайперов – чуть ли не в каждом доме есть охотничье ружье или хотя бы детская мелкашка. Появлялись псы в наших местах регулярно, я бы даже сказал, сезонно – с наступлением изнуряющей июльской жары. Каждый год нашу губернию на месяц, а то и на два накрывает огромная плотная подушка сухого, раскаленного воздуха. На суховей, который дует из пустыни Гоби, не действуют ни заклинания лучших магов, ни военная авиация со всякими метеорологическими штуковинами. Урожай зачастую сгорает на корню, лесные пожары превращают жизнь в ад, сердечников косит костлявая, а тихо помешанные начинают буйствовать, бросаясь на соседей и прохожих.
Я отвлекся. Итак, бешеные псы. Псы, псы, псы… В окрестных лесах бродячих собак за зиму выедали обычные серые волки, а в городе свирепствовала ветеринарная инспекция, мечтавшая вовсе истребить любимых хозяевами шариков и мухтаров, так что взяться бешеным собакам было просто неоткуда. Но они появлялись в городе – словно из воздуха, сладковато‑горького, слезоточивого, насыщенного гарью тлеющих торфяников.
Я ненавижу это время года. Мой любимый Кедрин превращается в душегубку и лазарет. Кареты «скорой помощи», завывая сиреной, то и дело проносятся по улицам, людей силком не выгонишь из дому, и они маются в наглухо закупоренном жилье, раздевшиеся догола и покрытые липким потом.
Эти псы были не похожи на больных «нормальным» бешенством собак – ни висящих из пасти жгутов слюны, ни водобоязни, да и глаза их смотрели иначе – пристально, изучающе. Увидев в руках оружие, псы прятались, подкрадывались к жертве неслышно, всегда заходили со спины и стремительно бросались, норовя прокусить икру или лодыжку. Смерть наступала через пятнадцать минут после укуса.
Помочь могла только свежая сыворотка из крови укушенной свиньи. А хрюшек бешеные твари обходили за версту. Хитрые, черт бы их побрал! Приходилось отлавливать собак, что совсем не просто, и запускать в свинарник… Однако полученная с таким трудом сыворотка быстро утрачивала полезные свойства. Даже холодильники не помогали.
В любом другом месте натворили бы собаки делов, согнали бы людей с насиженных мест, а потом эскадрильи бомбардировщиков поливали бы напалмом пустые улицы, сжигая все, что нажито веками. Но у нас народ тертый, ко всему привычный, а потому быстро разобрался, что к чему, нащупал подходящую тактику, и дальше только гильзы успевай набивать… Когда псина наметила жертву и крадется, бдительность ее слабнет. Забывает она обо всем на свете. Вот тут‑то ее и можно подстрелить, как куропатку на снегу. Но не раньше и не позже.
До нынешнего, поистине тропического лета горожане находились, что называется, на самообслуживании. Это вполне устраивало губернатора, пообещавшего избирателям мир и процветание. Лишняя шумиха ему была не нужна.
Но последнее лето оказалось уникальным, и собаки появились совсем другие. Морды у них были длинные, как у гавиалов, пасти утыканы десятками желтых шильев – тонких и чрезвычайно острых зубов длиной в палец. Повадки у них тоже изменились. Охотились они теперь группами по три: две загоняют, а одна поджидает в засаде. И самое главное – было их во много раз больше прежнего. Просто тьма‑тьмущая.
Впервые на памяти старожилов пересохло Щучье озеро, обнажив илистое дно, напичканное в Степную войну неразорвавшимися снарядами. Да и по непролазным топям Обложных Мхов собиратели морошки могли ходить в домашних тапочках. Уровень воды в свирепой, никогда не прогревающейся реке Колдобе упал на три метра, и вода стала как парное молоко – значит, на Водораздельном хребте истаяли ледяные шапки, из которых питаются горные ручьи. Замученные жарой жильцы выбрасывались из окон раскаленных бетонных муниципалок‑высоток, домашние животные дохли от жары, а неистребимые пасюки прятались в прохладных катакомбах, боясь нос высунуть наружу.
Опять я отвлекся… Итак, город попал в осаду. Выставленные на дальних подступах кордоны добровольцев из охотничьего общества палили картечью во все, что движется. На ближних подступах собак караулили разъезды конной жандармерии, которой выдали автоматы «петров» с разрывными пулями дум‑дум. Окраины денно и нощно патрулировал особый полк пожарной охраны, вооруженный ранцевыми огнеметами, которые были взяты со стратегических складов. Наряды городской полиции, перешедшей на казарменное положение, готовы были по первому сигналу блокировать и зачистить собакоопасный квартал.
Но эти новые псы таинственным образом проникали в город сквозь несчетные заслоны, просачивались между густо расставленных постов – то ли пролезая через канализационные коллекторы, то ли перелетая по воздуху. Иных объяснений не мог придумать никто, включая коменданта гарнизона. Позже мы разобрались, в чем было дело.
Гильдия и‑чу никогда не занималась собаками: мы слишком уважали свою профессию, да и время наше ценилось порой на вес платины. (Золото мы не берем еще со времен царя Мидаса.) Теперь пришлось. Я имею в виду четвероногих, а не презренный металл. Гильдию вынудили нарушить ее неписаное правило.
Городской голова, военный комендант, полицмейстер, главный санитарный врач и даже сосланный из столицы сановник – они заранее сговорились, оделись в парадные мундиры и под вечер заявились к нам домой. С муаровыми лентами через плечо, с золотыми эполетами и лакированными ремнями, увешанные от горла до пупа орденами. Зрелище…
Позже выяснилось, что отец третий день ждал этого визита, уже терпение начал терять. Зато мы – младшее поколение – были ошарашены и тотчас прониклись законной гордостью. В кои‑то веки к нам, Пришвиным, переписью сибирской нелепо зачисленным в мещане, явились на поклон первые лица города.
Отец прогнал детей наверх, как нашкодивших щенков. Прогнал одним грозным взглядом. Было обидно. Особенно мне – старшему сыну, наследнику, полноправному и‑чу. Злость душила меня целых полторы минуты, а потом я вспомнил о системе упражнений по самоконтролю и прочитал то, что под номером три. Я называл его «Они еще локти будут кусать».
Разговор отца с первыми лицами затянулся. Мать трижды носила в гостиную подносы с горячим кофе. Она умеет варить какой‑то особенный арабико. Дед успел выкурить добрую дюжину трубок, в которые он набивает лишь отборный «Капитанский» табак. К слову сказать, у него лучшая в городе коллекция трубок из верескового корня; он ею очень гордится и, получив новый экземпляр, радуется, как ребенок. Набивая и раскуривая трубку, Иван Пришвин демонстративно кряхтел и охал, словно собирался помереть в страшных ревматических корчах.
Примолкнувшие было, младшие дети утомились вести себя прилично и то и дело принимались шумно выяснять отношения. Мать и сестрица Сельма, которой на днях стукнет шестнадцать, принимались наводить порядок, но, по правде сказать, не слишком яро. И потому громкая возня вскоре начиналась снова. Мать не боялась, что чада и домочадцы доведут отца до белого каления, – «слуховое» заклятие напрочь отрезало гостиную от остального дома.
У нас большая семья. Как и у многих и‑чу. Гильдия должна непрерывно крепнуть и иметь людской резерв на случай вселенских катастроф. У меня три младших брата и две сестры. Не помню, когда я чувствовал себя просто ребенком. С трех лет я непременно за кого‑то отвечал, нянчил, кормил, выгуливал. Я был при исполнении, и меня не оставляло ощущение: не все дела переделаны, наверняка я что‑то недодал, недостаточно помог матери.
С нами жили и двое детей покойной тети – старшей сестры отца, которая погибла вместе с мужем от руки белого татя. («Он был не самым удачливым и‑чу», – однажды донеслось до меня из родительской спальни.) Двоюродные братья носили фамилию Хабаровы. Одному было двенадцать, другому – четырнадцать. Они так и не стали мне родными – слишком горды, слишком обидчивы, слишком красивы (этакой холодной, северной красотой). Зато младшие дети давно признали их своими. Почему? А кто их разберет. По крайней мере, в доме не проводили черты между «своими» и «чужими». И я тоже строго соблюдал правила, а мои мысли – мое личное дело.
Уж заодно несколько слов скажу и о нашем «особняке» – восьмикомнатном каменном домишке о двух этажах, выстроенном сто лет назад на крутом берегу Колдобы, там, где излучина реки делит пополам реликтовую рощу мамонтовых деревьев. Сложен этот домишко, согласно преданию, из осколков цельной гранитной скалы, которую разорвал на куски природный катаклизм. Камни были скреплены знаменитым яичным раствором, смешанным по старинному рецепту Гильдии каменщиков. А потому дом наш мог выдержать настоящую осаду, что нам и предстояло вскоре проверить. Впрочем, в тот вечер ничто не предвещало такого поворота событий.
Снаружи дом напоминал изрядно осевший под тяжестью прожитых лет замок – закопченный от вспыхивающих в округе лесных пожаров; в отметинах оплавленного камня от серебряной «паутины», летящей из Мертвой Рощи в каждое десятое бабье лето; с аистиным гнездом на тележном колесе, многоквартирным резным скворечником и позеленевшим от времени флюгером с фигуркой трубочиста, как на старых ратушах. А еще в нашем доме водились привидения, они были ненавязчивые и добрые, а потому наше семейство давным‑давно оставило их в покое. Привидения заменяли нам отравленного газами домового – в Степную войну, когда мы были в эвакуации, возле дома упал снаряд с зарином.
Насчет привидений могу сказать с уверенностью: враки, будто они не водятся в сибирских городах. Просто бледнее они, прозрачнее своих европейских собратьев. Меньше в них плотность «тонкой» материи. Дух наших сограждан истово рвется в небеса, редко горюя о бренной плоти. Чаще, легче и скорее отрывается он от грешной земли, чтобы навсегда покинуть родные леса, поля, города и веси.
Что за благообразные старичок и старушка бродили во тьме по темным коридорам дома, пугая полуночников? Мы этого не знали. В семейном архиве не нашлось похожих фотографий, а от давних поколений остались лишь бесценные Рукописные книги, потемневшие от времени ордена, промасленное оружие, ветхие вышивки с изображениями диковинных зверей и ни единого портрета – не дворянского мы рода, увы, нет.
Время шло. В гостиной продолжалась беседа. Я устал терпеть и тихонько спустился вниз. Мать не стала гнать меня назад, а отец заседает – ему не до меня. Спустился я и тут же нырнул в сад, забрался на свой наблюдательный пункт, устроенный, в ветвях старого дуба с отломанной ураганом верхушкой.
Уже три с половиной часа гости разговаривали с отцом. Наконец один появился на крыльце. Это был опальный сановник. Он вышел из дверей, совсем по‑домашнему потянулся, раскупорил пачку «Алтая», достал швейцарскую зажигалку «Зиппо», неспешно высек искру и вдруг с досады швырнул эту редкостную штуковину в заросли крыжовника, смял пальцами папиросу, скрежетнул зубами.
Опишу я вам столичного изгнанника. Породистый аристократ – из тех бешеных, черногривых, горбоносых терцев, что любили жениться на статных, неприступных сибирячках с пшеничной косой до колен, смелых, верных и нежных. Правда, с женитьбой он с первого раза крупно промахнулся, зато во второй раз попал в точку… Среднего роста, жилистый, с офицерской выправкой, бровастый, с высоким лбом, пронзительным взглядом и иронично изогнутыми губами. Одет он был в элегантный черный, с пепельными отворотами сюртук, пепельные же брюки и черные, идеально начищенные туфли. На груди его блестело шесть крестов и восьмиугольных звезд. Вряд ли он прицепил их сегодня по своей охоте.
Звали его Виссарион Удалой. Происходил опальный сановник из древнего и славного рода, верно служившего еще Ермаку Тимофеевичу. Был он князь, хотя денег больших не имел: президентская компенсация за отнятые фамильные поместья изрядно усохла из‑за инфляции да еще приходилось платить солидные алименты. Был он бывший профессор Технического университета, бывший член Президентского совета, бывший помощник канцлера Поленова и наконец, бывший министр просвещения в знаменитом кабинете Рамзина.
Взлеты и падения, внезапные возвращения в Белый Дом и столь же неожиданные отставки, неудачные покушения, домашние аресты, тюрьма и амнистия. И наконец – после проигранных выборов шестнадцатого года, – ссылка в таежный город Кедрин, в Тмутаракань (так он видится из столичных чиновных кресел). Тут князь и осел, женился во второй раз.
Первая жена не захотела бросать модный салон мадам Гуффи, где проводила вечера, своих портных, куаферов, массажистов и поездки на карлсбадские воды. Впрочем, было время, когда Удалой мог вернуться в столицу. Не пожелал. А нынче вряд ли пришелся бы там ко двору. Такая вот интересная биография.
На крыльце рядом с князем вдруг оказалась наша мать. Только что возилась на кухне – тушила в духовке индюшку с винной ягодой и морошкой. Это ее коронное блюдо. Мать неслышно вышла из дому и взяла Удалого за локоть, будто он – сват или брат. Встав на цыпочки, шепнула что‑то на ухо, погладила пальцами руку – от локтя до самого плеча. Видел бы ее отец!.. Но он по‑прежнему был в гостиной. Сановник чуть наклонил лобастую башку, что‑то прошептал ей в ответ. Она молча кивнула и тотчас ушла в дом. Я скатился с дерева и беззвучно прокрался следом.
– Что ты ему сказала? – спросил я у матери, вновь воцарившейся на кухне.
– Кому? – с хорошо сыгранным удивлением глянула она и лукаво улыбнулась. – Когда же они закончат? Индюшка готова. Еще немного – и перестоит.
Мать моя – очень красивая женщина. Я только недавно осознал эту простую истину и перестал кипятиться, видя, какими глазами на нее глядят посторонние мужчины. Ее длинные темно‑русые волосы, собранные в тяжелый пучок, лучистые карие глаза и тонкие черты лица подошли бы скорее античной богине, чем дочери рыбака. Добавьте сюда проницательный ум и острый язык… Неудивительно, что мать царит на любом гильдийном празднике.
– Князю, мамочка. Князю. Не держи меня за дурака и не заговаривай зубы. – Я начал злиться. – По‑моему, вы знакомы. Хорошо знакомы… – Последнюю фразу я постарался произнести зловеще.
Мать посмотрела на меня совсем по‑другому – пристально и даже, черт возьми, с жалостью! Как будто вдруг обнаружила какую‑то сыпь или язву, которую я сдуру принимаю за боевой шрам или татуировку инициации. И вылечить она меня – против моей воли – никак не сможет. У отца тоже иногда бывает такой взгляд. И это значит, что я изрядно обгадился и надо срочно спасать положение.
– Я сказала князю одно волшебное слово, которого ты пока не знаешь. Зато отец сразу поймет. И тогда индюшка будет спасена. – Она снова улыбалась; вот только улыбке не хватало радости. Морщинок у глаз стало больше, и лет сразу прибавилось, и накопившаяся усталость была теперь заметна со стороны.
Я поднял руки, мол, ладно – сдаюсь и начал пятиться к двери. Чего‑чего, а ссориться с матерью не хотелось.
– Скажи Сельме, чтобы накрывала в саду. Стол раздвинь, оботри, стулья принеси из спален и кабинета, и вот что еще… – Мать замолкла на секунду, а затем добавила прежним тоном – я поначалу даже не сообразил, о чем речь: – Он – муж моей сестры.
– А разве у тебя?.. – Почувствовал, как отвисает челюсть. Только и выдавил из себя: – Бегу. – И ринулся вверх по скрипучей винтовой лестнице, перескакивая через две ступеньки. Словно от чумы спасался.
То, что у мамы куча братьев и сестер, я, конечно же, знал. Однако не гостили они у нас никогда и разговоров о них отец с матерью не вели (по крайней мере, при детях). Но вот новость так новость… Что же за семейство у них такое, если одна дочь выходит замуж за аристократа, другая – за и‑чу славного рода? А прочие? Неужто так и прозябают в своем Шишковце, день от дня ловят язей и судаков или стирают исподнее рыбарям да плодят обреченных на нищету детей?
Через четверть часа гости повалили из дверей все разом. Они жаждали прохлады и ринулись в сад. Громкие голоса, смех раздавались теперь повсюду. Можно подумать, они пришли на благотворительный бал, а не решать судьбу Кедрина.
Я перехватил оч‑чень странный взгляд, которым отец, вышедший из гостиной последним, адресовал матери, и тут же унесся за очередной партией стульев. Младшие сунулись было мне помогать, но Сельма поймала их на лестнице, и пришлось бедолагам делать крутой разворот.
Отец вышел на крыльцо, утомленно привалился плечом к косяку, вздохнул тяжело, поднял к закатному, залитому багрянцем и чернилами небу печальные синие глаза. Век бы не видел эту шумную компанию. Редкий случай, чтобы отца кому‑то удалось так измочалить…
Я мало похож на отца. Материнская и отцовская кровь причудливо перемешалась во мне.
Федор Пришвин, когда был помоложе, удивительным образом напоминал покойного премьера Рамзина: тот же высокий лоб, густые брови, латинский нос и пушистые усы, которые почти скрывают тонкие губы. Лишь небольшой подбородок чуть портил картину. Зато добрая улыбка освещала и удивительно преображала его лицо. Теперь, когда густые отцовские кудри поредели и на висках проступила седина, стало ясно: Федор Иванович пошел в своего деда – Сергея Пришвина. Со старинной фотографии на нас смотрел отец – только был он непомерно грозен да еще отпустил бороду, пряча страшный шрам на подбородке.
Позднее, когда делегация убралась восвояси, отец собрал семейный совет и подробно пересказал свою беседу с отцами города. Где он взял на это силы, ума не приложу.
А сейчас эта шатия‑братия громко шутила, поздравляла друг друга с грядущим спасением города и предвкушала сытный ужин под «белую головку». Отец их немножко остудил, громко, на весь сад, сказав:
– Теперь дело за малым – уговорить Гильдию. – Произнес таким тоном, что всем стало ясно: предстоит не легкий бой, а тяжелая битва.
Первым опомнился городской голова. Привык он и к неудобным вопросам, и к неудобным ответам – как‑никак не одни выборы за спиной. Расправил пышные пшеничные усы, прищурил глаза и замурлыкал:
– Не преуменьшайте собственный вес, глубокоуважаемый Федор Иоаннович. Уж мы‑то прекрасно осведомлены о нынешней расстановке сил в Гильдии. Уж мы‑то…
Отец перебил его грубо, чего обычно себе не позволяет (видно, стало невтерпеж):
– Пока что вы чуть не профукали город!
Воцарилось замогильное молчание. Лица гостей стали каменные, и на меня ощутимо повеяло холодом. Обстановку разрядила мать. Она подошла к мужчинам и дважды хлопнула в ладоши, требуя внимания:
– Ужин подан, господа! Прошу к столу.
– Я бы хотел помыть руки, – произнес Виссарион, быть может подыгрывая ей.
И все потянулись в умывальную комнату.
…Ужин прошел благопристойно. Индюшка была великолепна, а ледяная самодельная можжевеловая настойка шла на ура – графин за графином. Но жажда была неутолима. В конце концов домашние запасы можжевеловки оказались исчерпаны, и отцу пришлось выставить на стол «женскую» брусничнику.
Мать с легкой грустью проводила глазами четыре запыленные бутылки прошлогоднего урожая. Она не испытывала особой любви к спиртному, но своих немногочисленных подруг всегда угощала с огромным удовольствием. Брусничника была одним из ее фирменных угощений, а порой – когда надо было утолить чьи‑то женские печали – и вовсе гвоздем программы.
Стемнело, зажглись лампочки, развешенные на ветвях раскидистых лип. Подул ветер. Их кроны, подсвеченные снизу, качались и шумели над головой; шелестели листвой корявые яблони, кусты крыжовника и смородины, ничуть не разрушая царившую возле стола атмосферу праздника. Тихие непонятные звуки доносились с улицы – словно далекий скрип тележных осей. Порой мне начинало казаться, что все мы – вместе с домом и садом – зависли в воздухе, а окружающий мир незаметно для глаз движется, Земля крутится под нами, не касаясь подошв. И когда мы, покончив с застольем, выйдем за ограду, окажемся совсем в другом месте и времени.
Комендант от выпитого покрылся яркими пятнами – красное на белом. Другие, пьянея, только бледнели или багровели. Лишь один князь пил умеренно, с презрительной усмешкой поглядывая на осоловелые рожи «отцов города».
Гости раскрепощались, но при этом соблюдали приличия – чудо чудное, диво дивное. Похоже, они слишком боялись отказа и до сих пор еще как следует не прочувствовали своего счастья, не избавились окончательно от страха потерять город.
Я уже понял, что отца сначала упрашивали, а потом грозили. Он тоже боялся, что Кедрин объявят на осадном положении и в город войдут «черные гусары». Так кличут в народе печально известные полки особого назначения. Отец еще вчера говорил об этом за ужином. Но если его волновала судьба жителей Кедрина, которым не поздоровится, то отцы города не хотели выпускать из рук власть, которая – при таком раскладе – надолго, если не навсегда, перейдет к начальнику Особого района.
Военный комендант разорялся больше других – уже рвал рукой кнопку кобуры. Отец терпел‑терпел, а потом пришел в ярость. Он сам стал угрожать Кедрину страшными карами. И если бы не опальный князь, большой ссоры не миновать. Если бы не он и, конечно, мама. Но князю никто не скажет спасибо, ему не простят этой победы, когда‑нибудь обязательно припомнят ее в общем списке прегрешений – стоит только споткнуться. И не дай ему бог… Удалой передал моему отцу всего два слова, сказанные мамой: «Пожалей город».

Глава четвертая
Сделка

Место встречи с инспектором Бобровым тотчас напомнило о позапрошлом вечере и о Милене. Корявые ивы, словно старухи, с кряхтением и оханьем спускающиеся с крутого обрыва. Отполированные тысячами ладоней, спин и задниц каменные плиты ограждения. Голубой от стекающих из города заводских дымов простор, и кажется, будто тайга – не до горизонта, а до скончания мира и времен. Все как тогда. Не было только сдуваемого резким ветром зноя. Над бешеной Колдобой и воздух шальной: порой до костей пробирает, а стоит спрятаться от ветра – и снова адское пекло. Павильон с чистыми белыми столиками, буфет, сверкающий рядами стеклянных вазочек и бокалов в разноцветье фигурных сосудов со всевозможными соками и сиропами. Влюбленные парни и девушки, родители со своими чадами, благообразные старушки, моложавые отставники. Молодцеватый урядник – пшеничные усы кольцами – шепчется с веснушчатой лупоглазой буфетчицей, она хихикает. Набриолиненный половой разносит заказы, виртуозно огибая сидящих за столиками. Знойным летом здесь всегда по утрам многолюдно. А когда нахлынет жара, народ разбежится.
Сам бы я сюда ни за что не пришел. Воспоминания захлестнули и поглотили меня. За считанные минуты я пережил снова те беззаботные два часа – слово за словом, жест за жестом, взгляд за взглядом. И всякий раз – между каждыми двумя «кадрами» этого «фильма» памяти – я с ужасом думал, что у Милены, у нас осталось еще на три, пять, семь минут меньше времени, и песок в часах высыпается неумолимо. А потом все закончилось. И все осталось – во мне. Боль потери пронизала меня от макушки до пят. Больно, больно, больно…
Я высмотрел свободный столик и уселся. Следователь не заставил себя долго ждать. Походка у Боброва была пружинистая, танцующая. «С ним кашу сваришь», – подумалось мне. И тут же явилась другая, встречная мысль: «Остудись‑ка! Кто будет едоком, а кто – кашей?»
– Доброе утро, Игорь Федорович.
Я молча кивнул. Инспектор присел за столик, заглянул мне в глаза. Несмотря на близкую жару, он был одет в наглухо застегнутый сюртук, в руке держал черный котелок.
Я вертел в руке недопитый стакан с боржоми, плескал на дне прозрачную жидкость с последними пузырьками. Бобров крутанул головой, охватывая взглядом соседей. И, успокоенный, снова повернулся ко мне.
– Филеров нет, – сказал негромко. – По крайней мере, здешних. Вряд ли успели прислать из Каменска.
Каменск был миллионником, главным городом нашей губернии. Его заложили двести лет назад на слиянии Нижней Подкаменки и Рогуя. Там обитал всевластный губернатор Петр Сырцов‑Фадеев, которого побаивались даже в столице, там дымили военные заводы – кузница обороны, выпускавшая тяжелые бронеходы и дальнобойные гаубицы, а также славный автомат «петров» – на зависть и содрогание неуемным бекам Тургая.
– Вы что‑нибудь сейчас почуяли? – помолчав, спросил Бобров.
– Только вспомнил. Все вспомнил.
– Это хорошо, – обрадовался он. – Очень хорошо… Запаха странного тогда не было? Псины или мускуса? Звуков непонятных не уловили? Краем уха? Я знаю: вы – живой инструмент. – Вопросы задавал требовательно, так что против воли шестеренки в мозгу начинали крутиться, выискивая точный ответ.
Я действительно что‑то почуял, сидя здесь с Миленой, – на один‑единственный миг. И как раз это воспоминание никак не всплывало, ему мешали, загораживали дорогу посторонние мысли и картинки из прошлого – будто случайно, будто без злого умысла. Но я понимал: это чужая злая воля, ко мне в голову вторглись, влезли бесцеремонно – и я должен, просто обязан вспомнить.
Девушки в голубых, бирюзовых и розовых платьях оккупировали соседний столик. Толстушки‑хохотушки, они с нетерпением выискивали взглядом полового.
– Чего изволите, господин инспектор? – Половой вдруг оказался возле нас, склонился к Боброву локтю, будто низкий поклон отбивая.
– Углядел, значит, Щепетенко… – Похоже, инспектору он не слишком нравился.
– Так я же востроглазый, – рассмеялся половой. Нет, не был он старым уголовным знакомцем инспектора – искупившим вину вором или амнистированным по случаю Победы убивцем. Тут что‑то другое. Попробуй пойми…
– Тогда скажи мне, востроглазый. – В голосе Боброва зазвенела стальная струна. Еще секунду назад он вроде бы даже и не думал беседовать с половым – все вмиг поменялось. – Скажи то, что со вчерашнего утреца придержал. Умолчание ведь тоже наказуемо. Неоказание помощи следствию и даже препятствие оному.
Зловещести инспектор умел напустить – ничего не скажешь. Но страх, охвативший было Щепетенко, вдруг слетел, и ни смысл слов бобровских, ни интонации его больше не пугали. Половой ощерился, словно злоба смертельная накатила, и прошипел, глазками посверкивая:
– Не было этого, господин начальник! Бог мне судия!
– Половой! Мороженого хотим! – кричали разноцветные девушки‑хохотушки все громче, но он не слышал.
– Отвернулся от тебя бог, давным‑давно отвернулся, – другим, презрительным тоном произнес инспектор. – А если еще и я отвернусь, вряд ли долго на этом свете протянешь. – Не шутил господин Бобров, ни капельки не шутил и даже не пугал – так оно и будет на самом деле. – Колись‑колись, чубатый, пока твой же собственный чуб тебе в глотку не забили.
Щепетенко побледнел, вернее, посерел. Стал он усыхать, словно внутрь себя проваливаться. Лицо превращалось в череп, обтянутый сухой, мертвой кожей, – как у смертников из фильтрационного лагеря.
– Половой! – последний, тщетный призыв.
Девушки устали звать и сами пошли к буфету. Круглолицая буфетчица метала громы‑молнии. Щепетенко только сейчас ее услышал, повернулся, двинул было на спасительный зов.
– Не спеши, любезный, задержись‑ка. – Инспектор ухватил его за рукав белой косоворотки с тонким красным пояском и попытался притянуть к себе. Не вышло – Щепетенко будто прирос к каменным плитам пола.
Понял я, что жив Щепетенко только божьим недосмотром и инспектор оплошку эту в любой миг может поправить. И вдруг я почуял запах смерти: острый, совершенно отчетливый – ни с чем не перепутаешь. Решил, не дав себе труда подумать, будто запах смерти исходит именно от него, от полового. Как я ошибся…
– Хорошо, я скажу. – Густая тень легла на лицо полового, а ведь на небе – ни облачка, и косые лучи поднимающегося над дальним хребтом солнца насквозь простреливали павильон. Гримаса боли проскочила по лицу и сменилась гримасой испуга. – Но мне нужны гарантии.
– Чего‑о‑о? – удивленно протянул Бобров. – Я не веду протокол, и это пока не допрос.
– Гарантии моей безопасности, – проскрипел половой.
– Программа защиты свидетелей? Мы не так богаты, как Индеана. Я могу поселить тебя на явочную квартиру в Пьяной Слободе вместе с двумя жандармами. Это все, что в моей власти. Зато я вполне способен…
– Не грози! – хрипел Щепетенко, словно был на последнем издыхании. Смотреть на него было страшно. – Я согласен. Выбор‑то невелик. Поехали.
– Куда?
– В Слободу.
– Не пришпоривай, чубатый. Так быстро у нас дела не делаются. Си‑сте‑ма… – едва ли не с гордостью протянул Бобров. – Надо вызвать охрану, переадресовать осведоми…
– Сзади!!! – успел крикнуть я.
Инспектор, качнув стол, бросился на пол. Сам же я только пригнулся – детство во мне все еще играло. Половой моего крика словно не слышал. Над головой дунуло жаром. Пуля вошла ему в затылок, вынеся лоб и щедро окропив красным и желтым тех, кто сидел за соседним столиком.
Щепетенко еще не обрушился на пол, а я уже мчался вниз по ступеням. Позади стоял женский визг и грохот роняемых стульев. Инспектор бросился следом. Серый силуэт мелькнул за стволами исполинских ракит. Исчез. Бегу со всех ног. Покрытый мхом каменный бугор, заросли кедрового стланика Частокол молодых красно‑оранжевых от солнца сосен. Белая беседка с мраморным фонтаном. Кусты отцветшей акации с коричневыми стручками. Издали похожая на дуб кряжистая ольха. Женщина с коляской стоит у парапета. На ней легкое платье в горошек и соломенная шляпка. Где он?!
Я принюхался. Теперь запах был – сильный запах псины. Я ринулся сквозь кусты, обдирая колючками руки. Бобров не отставал. Треск ломаемых веток и рвущейся рубашки. Женщина в шляпке начинает поворачиваться в нашу сторону. У нее за спиной – будто ниоткуда – возникает рукастая серая фигура.
– Берегись! – кричу я, но женщина не понимает. Она цепенеет от испуга, и напугал ее я. – Сза!.. – Крик застревает у меня в горле, потому что Серый уже хватает ее, нагибает к себе.
Солнечный лучик брызжет мне в глаз, отражаясь от лезвия кинжала в руках убийцы. Я всего в трех шагах. Платье у женщины салатное. Горошек темно‑зеленый. Коляска – розовая, объемистая, с открытым складчатым верхом. Младенец спит. По загорелой шее заложницы стекает струйка пота. К шее приставлено тонкое, остро наточенное лезвие. Жилка дергается на виске, глаз моргает, синий, огромный, кем‑то любимый.
Бобров выхватывает из кармана наган, наводит, держа револьвер двумя руками. Профессиональная стойка.
– Не балуй! – раздается в моей голове. Инспектор вздрагивает – значит, и он тоже слышит. – У меня рука не дрогнет, а на реакцию я не жалуюсь. – Похоже, убийца склонен поговорить. То, что он – мыслехват, меня не удивляет. По крайней мере, не пугает. И‑чу убивают тупых, прожорливых чудовищ, убивают и интеллектуальных, будь они хоть трижды ясновидящие.
– Отпусти женщину! – напористо говорит инспектор.
Начинается его работа, но, боюсь, ему не приходилось работать с вервольфами. Да, это вервольф – самый настоящий оборотень. А вчера как раз наступило полнолуние. Поэтому сила его максимальна, и сейчас он очень многое может.
– И что я получу взамен? Отпущение грехов? – Убийца развлекается. – Что молчите? Олухи царя небесного – старый и малый…
Бобров дергает головой, но проглатывает. Он по‑прежнему держит вервольфа на мушке. Вряд ли он промахнется, если решится стрелять. Только женщине от этого не легче – оборотни умирают медленно.
– Слушайте тогда, что я скажу.
Мне было никак не рассмотреть его лицо. Оно находилось в непрерывном движении, к тому же пряталось за женским затылком – убийца не желал рисковать. И все‑таки странно: у меня – наметанный глаз, приученный мгновенно улавливать и жестко фиксировать ускользающие от простых смертных детали. А тут – полный голяк. Вдруг дошло: он может менять лики и сейчас усилием воли не позволяет метаморфозе остановиться. Он боится, что мы его узнаем.
– Валяй! – небрежно бросил Бобров. От напряжения глаза инспектора начинали моргать – он пытался уследить за лицом убийцы. Так и ослепнуть недолго.
Ребенок тем временем завозился в коляске, вякнул и, немного выждав, заорал как резаный. Женщина инстинктивно повернула голову; вервольф не успел отвести кинжал в сторону, и лезвие полоснуло по коже. Заложница вскрикнула, дернула головой, едва не перерезав себе горло. Вервольф на миг отвел лезвие, и тут инспектор выстрелил.
Пуля скользнула по виску убийцы, оставив кровавый след. Контуженный, он все же не выпустил заложницу, снова ею прикрылся, опять приставив кинжал к ее горлу на уровне гортани. Отдышавшись, вервольф проговорил спокойно, будто ничего не случилось:
– Так вот… Вы отпускаете меня вместе с самкой и детенышем, списываете смерть давешней целочки на бешеных собак – сейчас их пруд пруди. Это ваша часть сделки. Оказавшись в безопасности, я немедленно отпускаю заложников и обязуюсь до следующего полнолуния покинуть Кедрин. По‑моему, обоюдовыгодное предложение.
По шее женщины струилась кровь, платье на груди пропиталось красным.
– Она же кровью истечет! – воскликнул Бобров. Убийца поморщился:
– Не надо кричать. Прибегут люди – что прикажете делать со свидетелями? Жалко самку – соглашайтесь быстрее. Все проще пареной репы.
– Хорошо… – выдохнул инспектор и опустил наган. – Надо ее перевязать.
– Тогда отойдите подальше. Я возьму детеныша. Пусть самка идет к вам. Сами и перевяжете. – Он распоряжался, а мы выполняли. Он победил.

Глава пятая
Голубое облако

Я ни слова не сказал отцу о происшедших со мной событиях. Он слышал лишь официальную версию, которую сообщил по телефону инспектор. Господин Бобров выполнил свое обещание, и о нашей договоренности никто не узнал.
Отец наверняка раскусил бы меня – стоило только попристальней глянуть в мои еще не научившиеся врать глаза. Но сейчас ему было не до того. Ни секунды свободной. В городе началась операция, а он ею руководил.
Бешеных собак выслеживали сводные отряды – в составе одного и‑чу и десятка вооруженных мирян. Таких отрядов было множество, счет отстрелянных и сожженных из огнеметов псов уже перевалил за три сотни, но собаки все прибывали и прибывали. Источник был неиссякаем.
Псы обнаглели до того, что стали появляться в самом центре города. По сути, это был вызов. Средь бела дня у парадного входа в Торгово‑промышленный банк они напали на купца первой гильдии и его охранника. Последнему удалось застрелить двух псов, остальные бежали. Спустя час три собаки атаковали городового на углу улицы Пантелеймонова и Алтайского бульвара. На помощь ему пришел конный патруль, но слишком поздно – от полученных ран городовой скончался в больнице. А под вечер того же дня псы загрызли продавщицу мороженого в Архиерейском саду, после чего всякую уличную торговлю в Кедрине на время запретили.
Городской голова был взбешен. Военный комендант предложил вывести на улицы Кедрина бронеходы.
– Будете давить псов гусеницами? – осведомился отец, вызванный на экстренное совещание в Городскую Управу. Положение и без того хуже некуда, да еще приходилось сражаться с идиотами. – Над нами будет смеяться вся страна.
«Отцы города» пошептались, затем, извинившись, скрылись в соседней комнате. Пока они совещались, отец разглядывал фотографию жены, которую всегда носил с собой в бумажнике. Посмотрел на родное лицо – и легче стало. Наконец они вернулись, встали у стола (подумав, мой отец тоже поднялся), и городской голова торжественно объявил:
– Даем вам еще пять дней. Делайте что хотите, но чтоб… – Это была самая краткая и содержательная речь в его политической карьере.
И вот через сорок восемь часов после начала операции отец передал бразды правления в рати своему двоюродному брату Никодиму Ершову – официальному преемнику на посту Воеводы, а сам занялся поисками Источника.
На руководство боевыми действиями, понятное дело, претендовали полицмейстер и военный комендант, но отец поставил условие: во главе будет и‑чу или никто. Городской голова согласился – ему‑то деваться некуда. Ну а солдафоны затаили злобу. Они на время перестали грызться, объединились и стали что‑то готовить. Не сумел отец раскусить их игру, да и своего человека не удалось к ним внедрить, хоть он и пытался. Не мог он разорваться и воевать на два фронта. А я тогда был уверен: отцу все по силам. Если бы…
У себя под рукой отец оставил десять и‑чу. Эти лучшие из лучших – отец называл их «группа захвата» – пока что стонали от безделья. Круглые сутки они торчали у нас, заполонив сад. С перерывами на еду и упражнения бойцы вели бесконечную партию в особую разновидность преферанса с тремя колодами и джокерами – одно из многих изобретений и‑чу. Наша Гильдия не участвует ни в мирских трудах, ни в мирских играх. У нас все должно быть свое, непонятное для посторонних, а потому завораживающее, усиливающее тот ореол таинственности, которым окружена наша жизнь от рождения и до смерти.
Гостиная была превращена в штаб. Туда стекалась информация со всего города. Каждые несколько минут прибегал фельдъегерь от Никодима, который вполне обоснованно не доверял телефону. Отец наносил на подробнейшую карту Кедрина пометки – где и когда видели собак, где и когда произошли нападения, с каким результатом, где и когда собаки отступили и в каком направлении скрылись. Вскоре карта, расстеленная на огромном обеденном столе, была испещрена красными и синими кружками, звездочками, стрелочками и датами.
Кроме старинного раздвижного стола и дюжины стульев с резными спинками в гостиной было высоченное зеркало в костяной оправе настоящей драконьей кости, столетний комод красного дерева (память о бабушке), такие же книжные шкафы – дверцы с бронзовыми ручками и узорными стеклами. А еще там стояли три пружинных полосатых дивана с расшитыми вручную подушками. На диванах теперь непременно кто‑нибудь спал – фельдкурьер, порученец или денщик.
Я редко заходил в штаб – хоть меня и не гнали оттуда. Слишком много горечи висело в воздухе. Горечи разочарования. Сначала казалось: вот‑вот – и все станет ясно, останется только ткнуть пальцем в такое‑то место на карте и послать туда отряд Истребителей. Но момент истины не наступал, и постепенно у меня возникло ощущение, что не настанет он никогда.
Однажды я понадобился отцу. Вестовой вытащил меня прямо из куча‑мала: сборная нашей гимназии играла в ножник с Первой городской, где учатся сынки кедринского начальства. Сынкам приходилось несладко, мы их дожимали – однако насладиться победой я не успел.
В штабе отец кратенько объяснил мне, что и как нужно отмечать на карте. Он собирался укатить в город, взял с собой двоих и‑чу, вооруженных автоматами «петров».
– В Кедрине есть места, где явно что‑то происходит. Хочу понюхать сам, – сказал он, уже сбегая по каменной лестнице на тротуар; я бежал по ступенькам с ним рядом. – Если принюхаться как следует…
И запрыгнул в распахнутую дверцу вместительного черного «пээра», выделенного ему из городской «конюшни» на время операции. Персональный мотор рванул с места, выбросив пегое облако выхлопных газов. Мне вдруг почудилось, что он не вернется. Дурная мысль испарилась, но неприятное чувство осталось.
Фельдъегерь от Никодима Ершова должен был прибыть с минуту на минуту. Я мысленно репетировал разговор с ним. Мне надо выглядеть солидно, а то еще откажется передать донесение. Но гонец не появлялся. Я извертелся на стуле, но долго не решался позвонить двоюродному дяде. Непонятная робость. Наконец с трепетом поднял трубку, набрал номер, услышал гудок и щелчок переключения.
– Оперативный штаб слушает.
– Я – личный помощник Федора Пришвина. – С каждым словом я говорил все увереннее. – Хочу узнать: когда выехал фельдъегерь?
– Погоди‑ка… Тридцать три минуты назад. Он уже должен вернуться. А разве?..
– Здесь он не появлялся.
– Сейчас вышлем патруль по его маршруту. Ждите. Тело фельдъегеря так и не нашли – только полевую сумку с донесением.
Я сидел и смотрел на карту. Час за часом. Отец не возвращался, и в доме начали беспокоиться. История со съеденным фельдъегерем не шла из головы. Я пытался отвлечься, роясь глазами в испещренной отцовскими заметками карте, и постепенно она меня захватила. Я словно окунулся в сражение, оказался в центре событий, стал полководцем, в резерве у которого изнывают от ожидания свежие полки. Нужно только найти слабые места в боевых порядках противника и двинуть в бой ударные отряды. Неповторимое ощущение – чувствовать в себе силы сдвинуть мир.
Внезапно я понял, что башку иссверливает вполне здравая мысль и надо непременно сказать о ней отцу. Едва дождался, когда он приедет, но заговорить с ним смог далеко не сразу.
Отец вернулся несолоно хлебавши, домашним ничего объяснять не стал. Остальным – тоже. Позже я узнал: целью его поездки была старая мельница у подвесного моста; старожилы звали это место Мучная Горка. По всему выходило, что хотя бы один из потоков бешеных псов зарождается именно там. Но ни единой бешеной собаки близ Мучной Горки обнаружить не удалось. И следов никаких.
Едва войдя в штаб, отец окунулся в работу: созвав и‑чу, раздавал указания, рассылал гонцов. Разогнав половину «группы захвата», отец обнаружил, что список неотложных дел исчерпан, а он по‑прежнему не знал, куда себя приложить. Тут как нельзя кстати мать позвала его обедать. Разогрела по второму разу – все уже были накормлены.
Поев круто заправленного специями борща, отец слегка размяк и повеселел. Я решился подойти к нему, доложиться и заодно задать свой вопрос:
– Папа, а почему мы не помечаем на карте пропажу людей? Ситуация в городе станет яснее.
Отец внимательно посмотрел на меня и позвонил Нико‑диму Ершову. Тот запросил префектуру. Затребованная информация прибыла через час. И вот что выяснилось: как только появились псы, исчезновений стало в десять раз больше. Но в полиции тревогу не били – все списывали на бешеных собак.
Полицмейстер не скрывал, что в его ведомстве знают не обо всех исчезновениях: в городе немало одиноких людей, порой пропадают целые семьи, далеко не все соседи проявляют должную бдительность, а кое‑кто и вовсе боится связываться с властями. С другой стороны, сотни людей просто‑напросто удрали из Кедрина – туда, где поспокойней.
По настоятельной просьбе Никодима Ершова полицмейстер организовал обход всех частных домов в Кедрине. Это заняло больше суток. В итоге получилась страшная цифра: к полудню сегодняшнего дня в городе бесследно пропал пятьсот шестьдесят один человек.
Мы с отцом нависали над штабным столом, опираясь локтями на расстеленную карту. Я снова чувствовал себя стратегом.
– Выходит, мы знаем только о половине нападений. Об остальных рассказать некому. Значит, и Никодимову статистику нужно каждый раз удваивать. Веселого мало. А по карте… – Сверяясь со списком, отец стремительно разбрасывал по ней черные звездочки. – По карте видно, что… – Еще полсотни звездочек испятнали рыжевато‑зеленые кварталы Кедрина. – Ничегошеньки мы с тобой из этого не выудим. Сам смотри. Исчезают везде по чуть‑чуть. Нет кучности. Ни малейшей. Не совпадает с учтенными нападениями собак.
– Я еще подумаю, – упрямо сказал я. – Здесь что‑то нечисто.
– Ну‑ну, – только и ответил отец.
Я снова и снова выписывал столбцами – по дням и по городским кварталам – число отмеченных нападений и число не объясненных пока исчезновений. И тут и там стремительный рост, слегка замедлившийся после входа в игру и‑чу. Никаких зацепок. Я сам не знал, что надо искать.
– Аналитик ты наш… – Мать тихо вошла в оккупированный мною отцовский кабинет и ласково потрепала меня по шевелюре. – Шел бы ты спать, Аника‑воин.
– Погоди… Еще полчасика. Вот‑вот поймаю суть…
Она улыбнулась и покачала головой. Когда дверь кабинета закрылась, меня осенило: для полноты картины не хватает количества убитых в Кедрине псов. Я обнаружил эти данные в верхнем ящике письменного стола (отец узнает, что рылся без спросу, – убьет), выписал еще один столбец, глянул, и волосы у меня встали дыбом. Совпало!!! Совпало!!! Господи спаси!..
Ну не полностью, конечно. Исчезновений все‑таки было больше, чем собачьих смертей. Разница – примерно одна шестая. Вполне логично: некоторых бедолаг могли сожрать целиком, кто‑то, спасаясь от псов, утонул в реке, провалился в люк или, обезумев от ужаса, прячется в тайге. С другой стороны, десятки собак сейчас живехоньки…
Я не сразу решился сообщить о своем открытии отцу, хотя ошибки быть не могло – все видно невооруженным глазом. Подвох какой‑нибудь искал – никак поверить не мог, что я один такой умный, а десятки кедринских логиков оказались слепы. Сидел за столом, собираясь с духом, затем переписал цифирь начисто и, зачем‑то перекрестившись, спустился в гостиную.
Федор Иванович Пришвин еще не спал, сидел над картой, обхватив голову руками, – то ли обдумывал что‑то, то ли башку лечил, уговаривал не болеть. Отец внимательно выслушал меня, ни разу не перебил, затем произнес раздумчиво:
– Магия чисел – штука привязчивая, по‑своему опасная. Слышал небось о пифагорийцах?
И замолчал надолго. Словно выдерживал меня в собственном соку, надеясь, что рано или поздно я сам пойму всю глупость моей идеи и посрамленно поплетусь в спальню. Я терпеливо ждал, негромко постукивая пальцем по столу. Он крякнул и наконец спросил:
– Стоишь на своем?
– Стою, – ответил я.
– Молодец! – вырвалось у него.
…Беседа наша перевалила на второй час. Отец по‑прежнему сомневался. Уж больно невероятна была моя гипотеза и основана на голом расчете. Тогда мы еще не знали, что скоро самыми ценными и‑чу станут вовсе не стрелки, фехтовальщики или следопыты, а аналитики. Оперативников, по правде сказать, и среди мирян хватает.
Однако у отца не было выбора, ведь собственную версию он так и не изобрел. Назначенный градоначальником срок завершения операции истечет через сутки. И тогда у Гильдии будут крупные неприятности. Ну просто очень крупные.
Отец разбудил своих и‑чу, шепнув каждому на ухо «подъем!». Спали бойцы в саду, чтобы не мешать нашей семье храпом и богатырским посвистом. Продирая глаза, парни вскакивали с раскладушек и выбирались из спальных мешков. А когда собрались в гостиной, сна ни в одном глазу – все собранные, подтянутые, ждут приказа.
– Игорь Федорович, изложи‑ка отряду… – Отец положил руку мне на плечо.
И я изложил. Голос мой был спокоен, хотя и хрипловат, а сердце пойманной птичкой билось в грудной клетке.
– Прошу высказываться! – приказным тоном сказал отец.
– Так что же получается? – Первым заговорил Кирилл Корин, самый старший из отцовских и‑чу. Седой уже, коротко стриженный, на одно лицо с командующим Каменским военным округом – правда, в два раза тоньше. – В бешеных псов превращаются обычные горожане. Значит, эта страсть будет продолжаться до тех пор, пока в Кедрине останется хотя бы один человек. И нас всех ждет эта участь.
– Или не совсем обычные, – подал голос Игнат Мостовой, потомок запорожских казаков. Был он коренаст, широкоплеч, носил длиннющие усы и брил голову, оставляя лишь русый чуб. – Еще проверить надо.
– А сделав ноги после неудачного нападения, псы что, снова могут стать людьми? – вошел в разговор Иван Раков, лучший в городе стрелок. – Или в псах – уже навсегда? Это обратимый процесс или нет?
Я развел руками.
– Кабы знать… – протянул Иван. – Можно попытаться их вернуть.
– Кишка тонка! – буркнул отец.
Самое главное, что с гипотезой моей никто не спорил.
Все утро отец возился с картой, но ему так и не удалось определить очаг метаморфизма – место, где люди превращаются в бешеных псов. Дед называл это его занятие игрой в бирюльки. Но – если, конечно, моя гипотеза верна – имелся простой и очень быстрый путь: обнаружить одного из потенциальных оборотней и проследить за ним.
Шел последний отпущенный нам день. Когда я выходил из дому, мне показалось, что патрулирующие улицы городовые сегодня смотрят на и‑чу как‑то иначе – кто с презрением, кто с жалостью, а кто и с угрозой.
Пикеты и‑чу были выставлены во всех подозрительных кварталах Кедрина. Для этого пришлось отозвать половину наших бойцов, занятых выслеживанием и истреблением псов. Комендант и полицмейстер не хотели обезглавливать летучие отряды, и отцу пришлось поклясться градоначальнику, что победа будет у нас в кармане еще до полуночи. Теперь мы просто не могли проиграть.
Господина Пупышева и‑чу обнаружили за полкилометра от узла метаморфоз. Завороженных ни с кем не спутаешь. Почему раньше никто из и‑чу не удивился, увидев этаких сомнамбул на улицах, – вот вопрос. Быть может, до сих пор нам успешно отводили глаза.
Потом мы кое‑что узнали о Пупышеве. Бухгалтер землеустроительного департамента, весьма занудный, но въедливый на службе, в семье – тише воды ниже травы, подкаблучник, отец троих бесцветных ребятишек, учащихся в Третьей гимназии. Не был, не состоял, не участвовал. Может быть, в этом все и дело?
Он неторопливо шел к узлу, подняв невидящие глаза к пасмурному вечернему небу, как будто оттуда нисходила божья благодать. Под ноги не смотрел, но ни разу не поскользнулся на арбузных корках и картофельных очистках, не споткнулся на досках и камнях, валяющихся на раздолбанных тротуарах, а потом и вовсе начались сгнившие деревянные мостки, где и зрячему ноги сломать – раз плюнуть.
Гонец примчался к нам домой через каких‑то семь с половиной минут. Отец вскочил в машину. «Пээр» стоял у входа, водитель не глушил мотор. Я сунулся следом.
– Куда?! – гаркнул отец, но меня теперь не так‑то легко было приструнить.
Еще вчера я бы покорно захлопнул дверцу «пээра» и пошагал топить обиду в лимонаде – спиртное мне тогда еще не дозволялось. В очередной раз я проклинал бы свой юный возраст, зависимость от родителей и грозил небесам, что, когда меня наконец признают взрослым, уж я… Отныне будет по‑другому.
– Я тоже еду!
На отцовском лице отразилась крутая внутренняя борьба.
– Черт с тобой! – буркнул он после секундной заминки.
Я юркнул в салон.
Для участия в ликвидации были отмобилизованы все кедринские и‑чу, способные носить оружие. «Отцы города» навязывали Гильдии свою помощь, уверены были, что без артиллерии нам не обойтись. Отец наотрез отказался.
– С огнем играешь!.. – не сдержал бешенства градоначальник. – Гордыня и не таких сгубила – покрупнее были фигуры.
– Я же не учу вас ремонтировать водопровод, – не остался в долгу отец. Кстати, каждое лето с водой в городе перебои.
Это были руины – так мне показалось поначалу. Вот не думал, что в Кедрине есть подобное место. В нашем городе мало богачей, но еще меньше голытьбы. В Кедрине живет, выражаясь терминами академика Хагарта, укорененный народ. Тот самый, что обладает хотя бы небольшой собственностью, формирует в обществе наиболее прочные неформальные связи, являясь своего рода стальным каркасом весьма рыхлого и аморфного с виду сибирского государства.
А здесь, в бывшем поселке спецпереселенцев, развалюхи, сто лет назад утратившие цвет, покосившиеся и грозящие рухнуть. Порой их удерживали подпорки, потрескивающие от напряжения. Щелявые сараи, сарайчики, сараюшки с таким дырами в крышах, что сквозь них вороны свободно пролетят. Разошедшиеся серыми веерами и держащиеся на честном слове заборы, к проломам в которых ведут тореные тропы. Сухие, пыльные, нередко обломанные ветром деревья, словно перенесенные сюда из пустыни злым волшебником. И груды мусора: обломки мебели, тележные колеса, ворохи тряпья, стопки пожелтевших газет.
Мы подбирались к узлу медленно, крадучись, словно нашими противниками бьии обыкновенные люди, способные прозевать умелого врага, а не сверхчуткое ведъмино отродье. Человек склонен надеяться на чудо. Мы беззвучно перебирались через покосившиеся заборы, протискивались сквозь щели, огибали мусорные кучи высотой в человеческий рост. Окружали, сжимая плотное кольцо, чтобы не дать ни одному чудовищу вырваться в город.
Узел был все ближе. Мы уже поняли: он возник в недрах большущего дровяного сарая. Все подступы к нему были завалены влажными опилками и щепой.
И‑чу надеялись подобраться к распахнутой двери сарая по шатким крышам соседних развалюх, чтобы бить псов сверху. Но развалюхи начали рушиться с душераздирающим треском и скрипом, складываясь как карточные домики. Пришлось атаковать бешеных собак в лоб.
По сигналу отца бойцы ринулись вперед. Но ворваться внутрь сарая им не удалось. Псы словно летели навстречу и‑чу. Они выныривали из облака голубого тумана, который клубился в центре сарая. Псы рвались наружу. И‑чу убивали их на пороге, разрубая длинными, идеально наточенными самурайскими мечами. Прекрасные фехтовальщики – в тесноте ни один не задел соседа. Открывать огонь и‑чу не решались: за каждой пулей не уследишь, а внутри могут оставаться живые люди. Стрелки матерились про себя, но терпели – приказ есть приказ.
Внезапно собачий поток иссяк. Мы вздохнули с облегчением. В глубине сарая, за голубым облаком, копошилась непонятная куча.
– Надо спасать людей! – воскликнул Игнат Мостовой и сунулся в дверь.
Облако вспыхнуло, выбросив колючие спицы лучей, ослепило Игната и еще троих бойцов. Из обожженных глаз текли слезы. Уцелевшие бойцы под руки поволокли раненых к моторам.
Бешеные собаки тотчас хлынули из сарая. Пользуясь возникшим замешательством, они вырвались в узкий проход между покосившимися заборами. Рубщики трудились, не зная устали. Вскоре у их ног громоздилась куча окровавленных собачьих трупов. Новые псы карабкались на ее вершину и оттуда кидались на и‑чу – убивать собак было все труднее. И вот уже бойцы начали медленно отступать от сарая.
Однако нет худа без добра – теперь можно было вести огонь, не рискуя попасть в людей.
– Стрелки – вперед! – гаркнул отец. Мне он приказал держаться рядом.
Иван Раков вскинул карабин и бил без промаха: одна, две, три, четыре… Сколько же их? Когда будет конец? Обойма кончилась. Ивана сменил Кирилл Корин, чемпион Кедрина в стрельбе по бегущему кабану.
Автоматчики были в резерве – на экстренный случай. Настоящий и‑чу никогда не станет стрелять в собак из автоматического оружия. Оно бьет кучно, но не прицельно. Хороший стрелок остановит бешеного пса, продырявив ему голову или сердце. Когда он тебя выбрал, толкнулся и летит по воздуху, стрелять нужно наверняка.
Собаки полезли из дверей сарая сплошным черно‑бурым потоком. Кирилл уже не успевал. Слева и справа к нему подступили и‑чу из отцовской команды и тоже открыли огонь. На третьем патроне у левого стрелка заело затвор карабина. Он судорожно пытался передернуть затвор – не вышло. Тут‑то пес на него и напрыгнул – целился в горло, но хватил зубами лицо. А у Корина как раз кончилась обойма. И только правый стрелок продолжал исправно валить собак, но в одиночку он не мог сдержать бешеный напор.
Левый стрелок взвыл от боли. Он пытался оторвать от себя собаку, изо всех сил сжимая ей шею, но песья хватка была мертвой. Кирилл Корин должен был сделать шаг назад, освобождая место Ракову, который стоял за его спиной. Но Кирилл не смог пропустить его – он выхватил из ножен кинжал и ударил собаку под лопатку. Даже сдохнув, она не разжала зубов.
Патроны кончились и у правого стрелка. На несколько секунд огонь смолк. Одна из собак прыгнула, ударила Корина в грудь. Он пошатнулся, потерял равновесие и начал заваливаться на спину. Иван Раков выстрелил в упор и разнес псу голову. В эту секунду на стрелков бросились сразу три бешеные собаки. Сейчас поток захлестнет нас… И тут в бой вступил отец. Выхватив из большущей деревянной кобуры серебристый маузер, он ринулся на помощь к стрелкам. Один за другим отец сделал двадцать выстрелов. Наповал, наповал, наповал. Пока отец и Иван, сомкнувшись крепкими плечами, вели огонь, отступившие к мотору рубщики прикончили прорвавшихся к ним в тыл псов. Атака вдруг прекратилась. Посреди прохода теперь громоздилась баррикада из собачьих трупов в сажень высотой. Мы еще не знали, что время работает против нас.
Челюсти искромсанного мечом пса – того, что вцепился в и‑чу, удалось разжать только с помощью стальных клещей. Загрызенного бойца положили на носилки, накрыли рогожей и отнесли к стоящей наготове медицинской летучке. Отец вернулся к моторам – его место занял Корин.
Игнат Мостовой сидел на земле, прислонившись спиной к колесу. Он прижимал к глазам мокрую тряпицу, по щекам стекали капли целебного настоя.
– Что было там, за облаком? – спросил отец Мостового. – Успел разглядеть?
– Страшное дело, Федор Иванович. Люди там, много людей. Упрессованы – обрубки, не тела, и копошатся, как черви. Жуть…
– Ч‑черт! – выдохнул отец. – Пока мы их всех не искрошим, до облака не добраться.
Будь мы не и‑чу, а солдаты или городовые, ни один не ушел бы живым из западни, которую устроили нам бешеные псы. Когда из сарая, отвлекая наше внимание, снова полезли поджарые острозубые псины, подоспевшая из города стая кинулась бы на и‑чу с тыла. Но отцовская команда вовремя почуяла опасность.
В каждой боевой группе и‑чу есть специалист по вынюхиванию врага. Их зовут «носами» и в бою берегут пуще командиров. «Носы», конечно, обижаются. Они тоже хотят сражаться, но любой командир будет до последнего удерживать их в резерве. И хотя порой бешеные собаки могут проходить даже сквозь стены, они не сумели подкрасться к нам незаметно.
И‑чу заняли круговую оборону. Вот тут‑то пришло время автоматчиков. Пистолет‑пулемет «петров» имеет хорошую кучность, диск у него вместителен, а вес не очень велик. О таком оружии мой дед мог только мечтать. Ему‑то приходилось сражаться с монстрами с помощью трехлинейки и фитильных гранат, набитых гвоздями и стальными шариками.
Бешеные собаки перли, казалось, изо всех щелей. Они были стремительны, но, по счастью, не умели летать. Пули были быстрее… И‑чу делали из бросающихся на них псов ситечко. Дюжина «петровых» долбили руины поселка спецпереселенцев, руша висящие на честном слове карнизы и заборы, кромсая гнилые доски, выбивая облачка пыли из громоздящейся всюду рухляди.
Наконец песий напор ослаб, и пришло время покончить с голубым облаком. Вскарабкавшись на гору трупов, пятеро бойцов ринулись внутрь сарая. Они жарили в пять стволов, сметая все на своем пути. Когда диски «петровых» закончились, некому было кинуться на перезаряжавших автоматы и‑чу. Облако не исчезло, однако перестало слепить. Позади него теперь не копошилась груда тел – создавать собак было не из кого.
– Пора заканчивать, – громко сказал отец, когда перестали трещать «петровы».
И‑чу оттаскивали собачьи трупы, чтобы расчистить дорогу в сарай. Поганая работенка.
– Интересно, кто все это устроил? – спросил я.
– Ты думаешь, узел не мог возникнуть сам собой? – поднял на меня глаза отец.
– А кто меня учил, что всегда надо предполагать наихудший вариант?
– Хм.
Время от времени радист передавал отцу сообщения из штаба. На подходах к оцепленному району полицейские кордоны десятками задерживали сомнамбул. Всего около двухсот несчастных устремились сюда с разных концов города. Они вяло сопротивлялись городовым, солдатам и добровольцам, позволяли усадить себя в летучку и отвезти в городскую психиатрическую больницу. Там‑то их приведут в чувство. «Дурочистом» скорее всего – грубым, но надежным средством, снимающим порчу и сглаз.
Наконец путь был свободен. Перешагивая лужи крови, отец вошел в сарай и стал раскладывать вокруг облака белые пирамидки размером с каравай хлеба, с торчащими из вершин стержнями, которые концентрируют логическое поле. Ему помогал Кирилл Корин. Меня отец не допустил внутрь, и теперь я стоял у забора рядом с дверью сарая.
Генератор поля, заключенный в специальный защитный кокон, лежал на заднем сиденье «пээра» под усиленной охраной. И‑чу называют его «Алтарь». Согласно легенде, реакция внутри этого идеально круглого золотого шара была инициирована самим Аристотелем. Зарядить его с нуля можно лишь одновременным усилием двенадцати Великих Логиков. А вот подзарядка происходит регулярно – раз в полгода. Когда мой отец отдает «Алтарю» свою логическую энергию, он валится с ног и неделю не встает с постели.
Внезапно один из пятерых автоматчиков, что прикрывали теперь вход в сарай, бросил на землю «петров» и кинулся внутрь.
– Вася! – закричал кто‑то из парней. – Стой, дурак!
Боец налетел на стоящего к нему спиной Корина и толкнул его на один из концентраторов логической энергии.
– Стой!!! – закричал отец.
Кирилл, падая, напоролся грудью на стержень, торчащий из пирамидки. Отец успел подставить бегущему ногу. Боец упал. Отец навалился на него, прижав к земле. И‑чу резко мотнул головой, ударив отца затылком по носу, и сумел освободиться. Сила у него сейчас была нечеловеческая. Вскочив на ноги, боец оттолкнулся от пола и нырнул в голубое облако.
Четверо автоматчиков стояли за порогом и как завороженные смотрели на происходящее, даже не пытаясь остановить своего товарища. Остальные парни из отцовской команды были слишком далеко, чтобы помочь отцу. А я растерялся – очень уж мало походила на тренировку настоящая жизнь. Никогда не думал, что придется поднять оружие на своего.
Превращение началось. Поднявшись, отец выхватил свой знаменитый маузер. Он грохнет новорожденного пса у всех на глазах.
Второй автоматчик нагнулся, аккуратно положил свой «петров» на землю и тоже пошел к облаку. Отец не видел его и не слышал, а потому обернулся, когда тот был всего в двух шагах. Боец ткнул отца пальцем в шоковую точку на шее, и знаменитый Истребитель Чудовищ Федор Иванович Пришвин кулем повалился на пол. Сейчас и‑чу шагнет в голубое облако… А до рождения первого пса оставались считанные секунды.
И тут словно пелена упала с моих глаз: я сообразил, что нахожусь ближе всех к облаку, и понял, что постыдно струсил. Ощутив, что снова владею своим телом, я оттолкнулся от забора и перепрыгнул через отца. Схватил, недолго думая, один из логических атрибутов – пирамидку, бросился к бойцу, готовому шагнуть в облако, и шанда‑рахнул ему по башке. И‑чу охнул, качнулся, я едва успел подхватить его. Еще мгновение – и он рухнул бы туда, куда стремился.
Из голубого облака высунулась морда новорожденной собаки. А у меня – пустые руки. Проклятие! Разозлившись на себя, я отшвырнул оглушенного и‑чу и кинулся навстречу псу. Мы столкнулись в воздухе. Сжатая в кулак правая рука вошла в его разинутую пасть, протолкнулась в гортань.
Мы рухнули на пол и покатились. Задыхаясь, псина рвала когтями мою куртку и брюки, полосовала кожу на груди и бедрах. Я бил ее свободной рукой – резкими, короткими ударами. Казалось, схватка никогда не кончится и собака не оставит на мне живого места… Наконец пес захрипел, у него пошли судороги.
Я навалился на собаку и продолжал молотить, молотить уже бездыханное тело, пока ребята не схватили меня за плечи. Потом они осторожно высвободили мою руку. Бывало и хуже.
Тем временем Иван Раков занимался отцом. Привести в чувство выключенного для опытного и‑чу – пара пустяков.
Придя в себя, отец вырвался из заботливых рук Ивана, пружинно вскочил на ноги и протолкнулся сквозь толпу к облаку и пирамидкам. Восстановил круг, вернув на место атрибуты. Теперь порядок… Подскочил к лежащему на земле Корину, спросил:
– Дышит?
Иван Раков как раз щупал Кириллу пульс.
– Живой!
– Слава богу, – выдохнул отец, будто вынырнув с глубины. Распорядился: – Тащите в мотор – и в больницу! Живо!
И‑чу бегом приволокли носилки, уложили на них раненого и вчетвером понесли к «пээру».
– А что с этим? – Отец показал на оглушенного мною бойца.
– Сотрясение мозгов, наверное‑Когда раненых увезли в гарнизонный лазарет, отец вернулся к прерванному занятию. На сей раз он заставил бойцов отойти подальше от сарая с облаком, и теперь именно я помогал ему расставлять и настраивать пирамидки. Узнай мать, что он подвергает смертельному риску ее первенца… Но ведь мы ей не скажем. И никто не скажет. Среди и‑чу не бывает болтунов.
И вот белые пирамидки образовали полный круг, стержни концентраторов поля нацелились в сердцевину облака. Отец осторожно, на вытянутых руках, внес «Алтарь» в хибару. Прочитал ключевое заклинание активации, и золотой шар, генерирующий логическое поле, стал раскаляться, наливаясь краснотой, словно стальная болванка в кузне. Отец уже с трудом его удерживал и в тот момент, когда пальцы начали разжиматься от нестерпимой боли, выпустил из рук. «Алтарь» не упал, а медленно поплыл по воздуху вперед – к облаку.
Не обращая внимания на боль в скрюченных пальцах, отец читал одно заклинание за другим. «Алтарь», не встретив сопротивления, вошел в центр голубого облака, и оно тоже засветилось красным. В облаке пошла реакция, и вско‑Ре его излучение приобрело страшноватый сиренево‑бордовый цвет.
Шар в облаке завертелся, с каждой секундой наращивая скорость. Теперь голубое облако наматывалось на него, как паучья сеть. Крыша с треском просела, но магический шар удержал ее на весу. И пока отец не вывел его из хибары логическим притяжением ладоней, рухнувшая крыша висела в воздухе вопреки закону всемирного тяготения.
Облако несло слишком большой заряд зла. Компенсируя его, «Алтарь» потерял львиную долю запасенной энергии, и его придется заряжать сызнова. И где – после Мировой войны – прикажете сыскать двенадцать Великих Логиков? Но это уже совсем другая история…
Прошло две недели. Руки у отца зажили, я тоже был как огурчик. И оглушенный боец быстро поправился. А вот Кирилл Корин поначалу был очень плох, но теперь и он пошел на поправку. Все‑таки и‑чу – крепкие ребята. К тому же они знают множество лечебных упражнений, самозаговоров и рецептов целебных снадобий.
После спасения Кедрина городские власти вздохнули с облегчением и принялись громогласно воспевать свой подвиг по уничтожению сонмищ бешеных собак. И исподволь клеймили и‑чу, прозевавших появление чудовищ в их горячо любимом городе. Ни слова благодарности мы не дождались. Такой наглости не помнил даже мой дед, Иван Пришвин, проживший долгую и многотрудную жизнь.
Ненависть, которую власть имущие испытывали к и‑чу, была мне понятна. Кому охота иметь на подвластной тебе территории сообщество гордых и сильных людей, не привыкших ни перед кем склонять головы? Но до недавнего времени начальство было вынуждено помалкивать в тряпочку. Что оно может – без нас? Как оправдается перед народом за тысячи жертв? Ведь чудовища нападали на людей в Сибири испокон веку, нападают ныне и всегда будут нападать. Это данность, с которой вынужден считаться любой политик, если он, конечно, не свихнулся.
Так что же изменилось? Какие тайные козыри приобрели наши «князьки», что могут теперь плевать против ветра? Неужто мы больше им не нужны? Или они утратили разум? И кто в этом виноват? Безответные вопросы мучили тогда не меня одного.
Свидетели былой растерянности и бессилия первых лиц с каждым днем вызывали у них все большее раздражение. Будь их воля, выслали бы они и‑чу вместе с друзьями и родственниками куда‑нибудь в таежную глушь, чтобы тыщу верст пёхом – и все равно назад не добраться. Да вот время не пришло. Пока…
Слишком опасно оставить страну, которую захлестывает нашествие чудовищ, без профессиональных защитников. И особенно – ее пограничье. Это первое. Чересчур много губернских и тем паче столичных шишек по рукам и ногам повязаны тайнами, которые известны лишь им самим и и‑чу. Всплыви любая из них в свете или попади в газеты, тотчас полетят головы. Это второе. Слишком много влиятельных старцев, бывших имперских сановников, живы только благодаря восстановительной терапии и‑чу. Цепляясь за жизнь, они пуще глаза берегут своих врачей, как бы ни относились к ним в глубине души. Это третье. Очень уж сильно боялся наш Президент остаться один на один с всесильным Корпусом Охраны. И потому – на крайний случай – припас несколько тузов в рукаве, включая и нас, и‑чу. Это четвертое. Так что Гильдию голыми руками не возьмешь.
Но Каменск далеко, а столица и того дальше. Отец понимал: подвернись удобный случай, «отцы города» не упустят возможности свести с нами счеты. Спокойной жизни теперь не жди. И потому главной его заботой стали поиски того, кто создал в Кедрине узел метаморфоз, кто инициировал голубое облако. От этого существа можно ждать любых пакостей. Снова напав на город, оно в первую очередь подставит под удар Гильдию. Необходимо упредить, но для этого нужно найти врага. Ищи ветра в поле…
Лучшие «носы» Гильдии неустанно дежурили на въезде в Кедрин, прощупывая каждого нового человека. Разъезды и‑чу кружили в окрестностях города, проверяя заброшенные деревни и хутора, руины мельниц и спаленные войной лесопилки. Ни‑че‑го.
Понятное дело, отец чувствовал за собой вину. И‑чу действительно прозевали чудовище, которое породило бешеных собак и убило больше тысячи ни в чем не повинных горожан. Однако, как гласит древняя мудрость, не ошибается лишь тот, кто не работает.
Отец не мог мириться с тем, что жителей Кедрина изо дня в день настраивают против и‑чу. А потому одновременно с поисками чудовища он отобрал шесть особо надежных бойцов Гильдии и поставил во главе отряда Игната Мостового. Они получили секретный приказ и в безлунную ночь незаметно для городской стражи отбыли из Кедрина. Я, как и прочие и‑чу, мог сколько угодно ломать голову, строя предположения одно невероятней другого.

Глава шестая
По волчьему следу

Инспектор Бобров со встречи с вервольфом не давал о себе знать. И я стал помаленьку забывать о страшном оборотне. Затмили его бешеные псы и последующие события. Вот только о Милене я ни на день не забывал. О моей первой и единственной возлюбленной.
Звонок господина Боброва застал меня врасплох. Инспектор предложил встретиться приватно – на пятой скамейке главной аллеи Архиерейского сада. Причину встречи он не назвал, дескать, не телефонный это разговор. Пришлось поверить на слово.
Инспектор вольготно развалился на белой деревянной скамье с черными чугунными лапами, которые я почему‑то всегда считал львиными. Бобров раскинул руки, поднял лицо к небу и блаженно щурился, улыбаясь углами рта. Светило солнце, уставшее от зарядившего на неделю дождя. Дождя, который погасил горящий лес и поверху притушил торфяники. Воздух был мокр и свеж. В лужах горели золотые огоньки.
Глядя на Боброва, я минуту постоял за фигурно подстриженными кустами черноплодной рябины. Что у него на уме? Не понять. Я тихонько подошел к инспектору. Его сощуренные глаза открылись.
– Здравствуйте, Игорь Федорович. – Он широко улыбнулся и гостеприимно похлопал ладонью по скамейке.
– Добрый вечер, господин инспектор, – равнодушно ответствовал я. В последние дни я усиленно тренировался, учась целиком и полностью владеть своими эмоциями, мимикой и артикуляцией.
– Зачем же так официально? – вроде бы огорчился он. – Зовите меня лучше Сергеем Михайловичем.
– Договорились, – все тем же отрепетированно равнодушным тоном произнес я и наконец удосужился сесть рядом.
Начал господин Бобров издалека. Всем известно, что в тайге живет чернокожее племя нгомбо. Оно возникло во время Мировой войны на руинах фильтрационного лагеря беженцев из Сахеля. Тогда африканцы переселялись в Европу целыми племенами. И не только африканцы – с затопленных морем низин Восточной Бенгалии бежали десятки миллионов индусов. Их судьбе не позавидуешь. Эпидемия холеры и лютые морозы выкосили половину беглецов.
А вот неграм‑нгомбо повезло больше. Они прижились в наших краях. Малограмотные и напуганные жизнью люди считают нгомбо каннибалами. Большей чепухи трудно придумать, однако дурные слухи не развеяло даже всеперемалывающее время. Многие кедринцы твердо убеждены: негры охотятся за маленькими детьми и варят их в огромных котлах. Людям нужен враг – живой, доступный и желательно вовсе не опасный. Сначала это были хитрые цыгане, потом – злые «бабаи», теперь – злобные, а на самом деле запуганные до смерти нгомбо. Словом, очень удобный враг.
А с недавних пор в деревнях Кедринского уезда кто‑то усиленно распространяет слухи, будто скоро произойдет массовый нерест людоедов‑нгомбо (именно так – нерест), полчища чернокожих убийц выйдут из лесов, и тогда живые будут завидовать мертвым.
Народ, понятное дело, схватился не за хлысты и дреколье, а за охотничьи ружья и припрятанные с войны пулеметы «трофимыч». Повсюду стали возникать никому не подчиняющиеся отряды самообороны. И отряды эти теперь готовятся перерезать чугунку и требовать у губернатора сбросить на тайгу «бонбу». Потому что мужики уверены: голыми руками людоедов не возьмешь и без серебряных пуль даже пулеметы против них бессильны.
Попытки урядников успокоить тревогу и вернуть мужиков на поля, ведь сбор урожая в разгаре, к хорошему не привели. Нескольким начистили физиономии, остальным просто пригрозили. Да полицейским и без того известно: когда наш народ всерьез разозлится, с ним лучше не спорить, а если все‑таки встрял – спину не подставлять.
И есть любопытная деталь: почти в каждой мятежной деревне видели некоего чужака с лошадиной физиономией. И говорил он, что горожанам на деревенских плевать, пусть их живьем язычники жрут – городские пальцем не шевельнут. Они, мол, и своих не жалеют – только что позволили псам смердящим сожрать тыщу человек. Народ слушал, мрачнел и крепче сжимал в руках двустволки.
Тут я впервые перебил господина Боброва:
– Сергей Михайлович, зачем вы все это рассказываете? Неужто надеетесь, что я сунусь в эти чокнутые деревни и начну ловить нашего общего знакомого?
– Приятно иметь дело с умным человеком, – заулыбался в ответ инспектор. – Мы поедем туда вместе. Как говорится, на миру и смерть красна.
Я не знал, что и ответить: свести предложение к шутке или послать этого типа куда подальше. Молод я был посылать взрослых дядей, да еще при исполнении. И шутить как следует не научился. А потому промолчал. Губы сжать – это всегда легче.
Не дождавшись возражений, господин Бобров надел маску искреннего довольства и заурчал, словно объевшийся сметаны котяра:
– Спасибо, голубчик вы мой! Не знаю, как вас и благодарить‑то! Молчание – знак согласия, Игорь Федорович. Согласия, любезный друг!.. – подчеркнул он, чтоб мне некуда было отступать.
Отступить, конечно же, я мог, да гордость проклятая помешала – фамильная она у нас.
Поймав меня на крючок в Архиерейском саду, Бобров отправился ловить моих родных. Это было занятие посложнее. Отец у меня не лыком шит. Мать, как всякая женщина, сердцем чует, к тому же моя мать – почище всякой. Ну и деда на бобах не проведешь. Но инспектор ухитрился, однако, взять господ Пришвиных на фук – профессионал он по вранью. Служба у него такая.
Заранее сочинил он для меня легенду, как для настоящего разведчика, которого засылают куда‑нибудь к моголам или оттоманцам. Тщательно отработал детали, провел репетицию, заставив меня задавать ему самые каверзные вопросы, и был готов к любому повороту разговора. Да и знал он неплохо моих родителей – и раньше знал, а теперь изучил особо.
Было как раз время ужинать, и Боброва первым делом усадили за стол. Славным борщом накормили – со сметаной, в которой ложка не тонет. Кроликом тушеным попотчевали, да с моченой брусничкой. А запивать это дело следовало можжевеловой настойкой домашнего – по особенному рецепту – изготовления. Перед ней даже идейные трезвенники устоять не в силах. Много раз рюмочка перебывала в его широкой лапище, густо поросшей черной с проседью шерстью. Рот с готовностью приоткроется, локоть взметнется, словно честь отдавая, кадык перекатится, и горячая сладковатая волна омоет сердцевину инспекторова крепкого тела…
Откушали мы – с чувством, с толком, с расстановкой. Девочки унесли грязную посуду на кухню. За столом остались впятером: отец, мать, дед да мы с инспектором. Откинулся господин следователь на спинку стула. Сытые у него глазки были, сонные даже, но ума в них ничуть не убавилось. Заговорил медленно, ласково почти, умурлыкивая нас – вздрюченных, с нервами как тугая тетива натянутыми. Это с виду мы железные, внутри‑то – люди как люди. Грешны и страдающи.
– Забрел я к вам, любезные мои хозяева, не просто так. Врать не стану. По делу служилому забрел. У сына вашего старшего, Игоря Федоровича, долг перед Отечеством обнаружился. Так, пустячок вроде, а исполнить требуется. Как гласит Его Величество Закон Сибирской нашей Республики, содействие дознанию и уголовному следствию – священный долг каждого гражданина. Опознать надо лютого убивца, налетчика, что задержан в деревне Волочаевке Ка‑дынской волости. Видел сыночек ваш, как это исчадие диа‑волово женщину с ребеночком в заложники взял, от стражи спасаясь, но по моей слезной просьбе Игорь Федорович вам не рассказывал. Давненько это было, да поймали лихоимца только теперь. Ранили его в перестрелке, привезти сюда никак невозможно. На место надо поспешать.
И все такое прочее… Красиво брехал Бобров. Переигрывал малость, но это легко было списать на действие можжевеловки. Два часа застольного разговора – и дело сделано: мои отец и мать дали свое родительское согласие. Умеючи, можно обмануть даже архангела у райских врат.
Мой семнадцатый день рождения отметили в походе. Это было вчера – в мокром, продуваемом всеми ветрами березняке. Сварили пунш из самогонки пополам с рябиновым вином и знатно отметили, заодно полечившись от простуды. Тянули пьяными голосами задушевные народные песни. Особенно мне нравилась «По диким степям Забайкалья», я просил спеть ее снова и снова. Сначала уважили именинника, потом сказали строго – словно капризному ребенку, требующему Луну с неба: «Хорошенького понемножку», и я увял.
А сегодня опять марш. Кони осторожно ступали по схватившемуся под утро ледку. Копыта скользили, кони храпели, седоки натягивали поводья и костерили несчастных животин, проклятущую судьбу и сволочную погоду – в бога, в душу, в мать. Днем ледок растаял, и отряд снова шел по раскисшей земле, по единой сибирской дороге, протянувшейся, казалось, от самого Уральского Камня и до Охотских морей.
– Уж больно много в наших краях чертовщины. И шагу не ступить, чтоб не спотыкнуться. Чуть ли не у каждого кого‑нибудь в роду нечисть поганая сгубила. Тетку мою Дарью лобоста утопила ни за что ни про что, – бубнили за спиной.
Не было сил даже голову повернуть, глянуть, кто там брешет так складно. В чугунке моем гудело первое в жизни похмелье, распирало его тяжким, тошным варевом.
– Жара была в то лето как на адских сковородах. Не продохнуть. А пшаничка‑то ждать не станет – жать самое время. Перестоит – беда… Только к полуночи отпустили Дарью с гумна. И пошла она на речку – пот дневной да пыль полевую смыть. Веночек из васильков сплела, косы русые распустила – ангел сущий. Красавица была писаная, и до того хороша, и до того себя любила, что всем ухажерам своим от ворот поворот давала. Прынца все ждала, чтоб в тереме золоченом жить да кажный божий день наряды менять. И дождалась…
– Красавица, значить… А ты чего тогда такой прыщавый, глаза – пуговицы, а нос картошкой?
– Перебить каждый может! – огрызнулся рассказчик. – Невелик труд! Понимания ни на грош – вот сам теперь и рассказывай! – Умолк.
– Да ты не обижайся, Федул. Но сам посуди…
– Ладно уж… В бабку мою Дарья уродилась, а батя мой, брат ейный, – в деда. Испокон веку кого из Прохоровых ни возьми – либо рожа крива, либо мозги набекрень. Вот и вся хитрость… Ну так вот… Идет Дарья к воде, видит впереди карлицу голую, зело волосатую – ростом не больше дворняги. Не испугалась Дарья – напротив, шагу прибавила: любопытно ей стало. Подходит к карлице, а та знай себе растет. Уж и тетку переросла, потом с корову стала – не меньше. На камне сидит, волосья свои длиннющие гребнем расчесывает. Дарье бы повернуть. Ясно же: дело нечисто. А она к реке вприпрыжку. Пальцем в лобосту тычет, язык кажет, мол, свет таких образин не видел. И верно – уродина жуткая: кожа серая, груди огромные, до пупа свисают, пальцы скрюченные, клыки изо рта торчат, космы перепутаны, сора в них всякого – немерено. Чесать – вовек не расчесать.
– Гроза, небось, надвигалась или буря маячила. Иначе откуда б ей взяться? – снова вклинился второй, подковыристый голос.
– Ну, опять ты… – подосадовал рассказчик, однако продолжил: – Словом, обиделась злая русалища на Дарью, обиделась жутко, но виду не подала. «Купаться‑то будем, красавица? – спрашивает, будто они подружки старые. – Вода – молоко парное». – «Будем, – отвечает Дарья, – если ты всю воду из реки не выплеснешь». И сарафан с себя стягивать начинает – через голову, знамо дело. Тут‑то на нее лобоста и накинулась. Сарафан вокруг шеи намотала – не вздохнуть и помощи не позвать, волосами ноги запутала, потащила тетку с собой. Так под воду и утянула. Только веночек на берегу остался. Мужики потом реку пробагорили верст на пять. Все одно: тела не нашли.
– А мово кума Гаврилу встрешный расшиб. Было это, как сейчас помню, на Михея‑мокреню, – затараторил третий солдат; понял, что никто не перебивает, и перестал частить. – Гостил он у крестной своей и загостился, домой пошел затемно. Дождь тады лил как из ведра – значить, к урожаю знатному. Выпили мужики по этому случаю хорошо, но не до смерти; бабы тоже пригубили, так что до утра песни пели. А Гаврила ничуть не перебрал: ретивых подливал окорачивал, стопки половинил – путь‑то неблизкий. Когда из‑за стола выбрался, почти и не качался, считай. Отговаривать его стала крестная, заночевать упрашивала. Но не уломала – упрямый у меня был кум. Солнышко ясное село за черную тучу, а ему хоть бы что, перекресток впереди бедовый, там народу страсть сколько побито да покалечено, а ему все ничего. Идет себе и под нос бубнит: «Не боюсь я ни встрешного, ни поперешного!» И накликал Гаврила лихо. Только на перекресток этот вступил, налетел на него вихрем встрешный и ударил всей силой своей окаянной. Полетел Гаврила вверх тормашками и о столб верстовой расшибся насмерть… А откуда я это знаю? Так ведь вся деревня потом кума со столба соскребала да в домовину еловую по кусочку складывала,
– Это еще что! – прорезался четвертый голос. – Я вам, братцы, про волкодлака расскажу…
– Чур! – вырвалось у первого рассказчика.
– От деда я эту историю слышал. Один мужик… – как ни в чем не бывало продолжал говоривший.
– Чур меня! – воскликнул второй голос. Страх в нем был великий.
– Чур меня! – подхватил первый, и четвертый замолк. – Совсем охренел, Ерема! Оборотня гоним, а ты…
Больше уж они не балакали – задор как рукой сняло.
…Деревня встретила нас спокойно. Даже слишком. Ни одна собака не забрехала, ни один петух не закукарекал, встречая зорьку. И дымка ни единого из труб не вилось. Подозрительно очень. Я бы наверняка встревожился, если бы не так сильно утомился, если б не осталось позади двенадцать деревень, где нас встречали по‑разному – заранее не угадаешь. Непредсказуемый народ здешние селяне.
Иной раз мы для них оказывались спасителями и встречали нас хлебом‑солью, селили в лучший дом; правда, однажды – в темную‑претемную ночь – попытались перерезать нас спящих. Слава богу, почуял я приближение убив‑цев – пришлось стрелять на поражение, а потом драпать из деревни в кромешной тьме.
Иной раз из крайних домов начинали палить в воздух или под ноги, кричать, чтоб убирались ко всем чертям, а потом мы вели долгие и трудные переговоры. Обычно кончались они разумным соглашением. Не гнать же нас без еды и фуража в тайгу, волкам да медведям на съедение. Люди все‑таки – не звери.
Но чаще деревенские встречали нас устало‑равнодушно – будь что будет. Хуже уж точно не станет. И просто‑напросто не обращали внимания, словно и нет нас вовсе. Только староста по долгу службы вынужден был с нами общаться, устраивал на постой и спешил дать тягу.
Сейчас мы входили на деревенскую улицу с южной околицы. Кони брели спотыкаясь, понурив головы. Позади остался переход в сотню верст, нападение какой‑то нечисти на краю Устьмянской пади (мы так и не поняли, кто это был), нашествие кусучих зимних мух, доводивших лошадей до безумия, да еще половину солдат гнула и ломала приставшая ветряная лихорадка. Парням отлежаться бы пару деньков, а там – при хорошем сне и питании – сама пройдет.
Уснувшие на ходу солдатики качались в седлах, грозя рухнуть наземь. Заросший клочковатой пегой бородой инспектор, со слезящимися от «поганьих брызг» глазами, похож был на беглого каторжника. Он смотрел вперед поверх лошадиной головы, но, похоже, ничего не видел. Армейский штабс‑капитан Перышкин с перевязанной рукой тревожно поглядывал по сторонам. А мне и головой вертеть не надо было – уже знал: здесь опасности нет. Насобачился за эту смертельную экспедицию, отточил обретенные в Кедрине навыки. Великое дело – практика.
Весточек из дому я не имел целый месяц. Боюсь, что и мои письмишки, которые на каждом постое оставлял я для сельского почтальона или оказии, до города не дошли. Перехватывает кто‑то почту и жжет. Или читает, глумится, а потом все равно жжет. Впрочем, возможно, и нет теперь никаких почтальонов. Ведь вооруженные караваны с товарами не решаются уходить слишком далеко от Кедрина. Вряд ли почтари рвутся в герои.
Деревня спала. Вечным сном. Это я понял, когда отряд поравнялся с двухэтажным зданием Управы. Из распахнутых дверей несло мертвечиной. Сладковато‑рвотный запах этот пьянит только падалыциков. На всех остальных он нагоняет жуть, так что хочется бежать куда глаза глядят, а потом отмываться, вычищая его из каждой поры кожи, из каждого волоска, с нёба и языка.
– Инспектор, – я с трудом заставил себя разжать зубы, – нас опередили. – Ужас свой я научился задвигать в самый дальний уголок сознания. И там его накопилось столько, что хватит на десять таких, как я.
– Давно гниют – как считаешь? – повернул он ко мне голову, явственно хрустнув шейными позвонками.
– Прохладно, а ночами и вовсе морозит… – Я задумался. – Неделю, наверное. Если не больше.
– Ве‑се‑лый раз‑го‑вор, – пропел штабс‑капитан и остановил лошадь. Серая в яблоках кобыла послушно встала, опустила голову и начала обнюхивать утоптанную земляную дорогу. Мы с инспектором тоже натянули поводья. – Ваши предложения?
Солдаты не заметили, что начальство скучилось и совещается, медленно ехали дальше. Двадцать три солдата, уцелевшие из сотни, что три месяца назад покинула Кедрин, спали в седлах. Обтрепавшиеся, посеревшие от усталости и недосыпа, с обветренными, заросшими щетиной лицами, выглядели они довольно жалко. Один неутомимый усач‑фельдфебель Зайченко кружил по улице, охраняя остальных. В окна, впрочем, не заглядывал – опасался чего‑то. Лишь время от времени приподнимался в стременах, следя, чтобы никто не подобрался нам в тыл огородами. Но там не было ничего особенного – одни голые деревья и кусты, подмерзшие капустные кочаны и компостные кучи.
Перышкин – наш единственный теперь офицер – гаркнул командным голосом:
– От‑ря‑яд! Стой!
Молоденького прапорщика и краснолицего пьяницу поручика мы похоронили под соснами на безымянной высоте 135,2.
– Двое суток отдыха, – объявил Бобров, пощупал свою безобразную пегую бороду и добавил, доставая из кармана носовой платок, чтобы вытереть глаза: – Всем побриться и сменить одежду. Баня – само собой.
– Вот и славно, – с одобрением произнес штабс‑капитан. – Попаримся всласть, водочки по стаканцу, наденем белые рубахи и… – протянул мечтательно.
– Последнего боя в программе не было, – проворчал инспектор. – Так что на рубахах можно сэкономить. А вы что скажете, молодой человек? – обратился ко мне.
– В пикеты поставьте тех, кто не дрыхнет на посту. Сейчас опасности нет, а через пять минут, глядишь…
– Не учи ученого, – обиделся Перышкин. Снял мокрую фуражку, стряхнул влагу с тульи и околыша, протер козырек и стал укоренять ее на голове. Эта операция заменяла ему неспешное закуривание сигареты. Такие узаконенные паузы помогают людям найти выход из неприятного, а порой и вовсе безнадежного положения. Наконец оставил фуражку в покое и договорил: – Сам буду по околицам бегать, а спать часовым не дам. И вот Зайченко пришпорю. Доволен?
– Вполне, – постарался ответить я столь же невозмутимо, как говорил Бобров. Кое‑чему и поучиться не грех. – А я буду каждые три часа объезжать деревню по периметру и нюхать воздух. Надеюсь, часовые в меня палить не станут. – Тон выбрал самый что ни на есть миролюбивый. Ссориться со штабс‑капитаном мне не хотелось.
Внутрь Управы мы заходить не стали, только приказали солдатам закрыть дверь и на всякий случай припереть ее бревном. Мертвецы не всегда лежат смирно. Я твердо знал: тут сложены все – от мала до велика, и скотина тоже здесь, и куры, и собаки.
Заняли мы четыре соседние избы на краю деревни – от Управы подальше. Избы хранили следы спешного бегства или увода хозяев: заплесневелая картошка в чугунке, тарелки на столе, куски черствого хлеба, брошенная метелка и растащенная ногами кучка уже сметенного сора, опрокинутая колыбелька со смятыми пеленками, включенный эфирный приемник на батареях, помигивающий зеленой лампочкой (это в доме лавочника), кинутые посередь комнаты костыли…
Деревня называлась Малые Чёботы, хотя Больших в уезде не имелось. По карте до города сто двадцать верст. Электричество сюда еще не провели, телефона опять‑таки не было. А наша рация давным‑давно пробита пулей и, хоть тащили мы ее с собой, ни на что не годна. С Кедри‑ном не связаться, о себе не доложить, подмоги не попросить, что в губернии творится, не узнать. А творилось в Каменской губернии что‑то жуткое.
За последний месяц мы не видели ни одного кедринца – будь то полицейский, врач или почтальон. Город то ли исчез с лица земли, то ли попал в плотную блокаду. Не видели мы в воздухе аэропланов, не слышали грохота колес и паровозных гудков с чугунки, хотя несколько раз оказывались от нее неподалеку. А когда пересекали новую бетонную дорогу Каменск – Кедрин – Дутов – Шишковец, не встретили ни единого мотора. А ведь отряд растянулся, и кони шли с ленцой. И запах бензиновый в воздухе не висел. Видели мы лишь две подводы с мокрым сеном и понурыми возницами да бричку, пронесшуюся мимо, словно от чумы удираючи.
Господин Бобров хмурился день ото дня все больше, наливаясь сначала желчью, потом зеленой тоскою и, наконец, черной меланхолией. Одно время бросался на людей по делу и без дела (только попадись под руку!), а потом замкнулся, плюнул на все, ехал молча на своей каурой иноходихе, головой кивал в такт шагам.
Штабс‑капитан Перышкин, много воевавший и награжденный офицерским «Георгием» и «Ермаком» четвертой степени, – тот делал вид, будто все идет как надо. До тех пор, пока старший бомбардир Сенька Ухин (завзятый острослов, весельчак, гармонист, любимец отряда) среди бела дня с петушиным криком не перерезал себе горло от уха я до уха.
А я, грешным делом, прозевал, как на парня порчу навели – в глухой деревушке да темной душной ночью. Враг где‑то рядом ходит, жертву хладнокровно выбирает, словно бычка на бойне, а мы ушами хлопаем. Значит, ни один из нас от такой судьбины не застрахован. Ни один…
Говорить на эту больную тему мы не решались. Боялись, видно, что страшная правда соскочит с языка или навыдумываем со страху чего‑нибудь еще хреновее да сами в свою придумку поверим.
Может, и к лучшему, что рация сдохла. Порой в муторном неведении жить легче, чем со знанием жуткой истины. И без того последний наш сеанс радиосвязи запомнился мне надолго. Радист в префектуре то ли был пьян, то ли издевался. Он принял наше сообщение, а потом выстучал азбукой морзе:
– И мор, и глад – все божья благодать.
У нас на ключе сидел поручик Белобородов – земля ему пухом. Казалось, этого лихого рубаку и столь же удалого выпивоху, немало на своем веку повидавшего, ничем не удивить. Но и его от таких речей передернуло. Ответил он тотчас, разрешения у начальства не спросив:
– С кем имею честь беседовать? – Вежливый стал до невозможности. Этаких светских оборотов от него доселе и не слыхивали.
Мы с Бобровым и Перышкиным стояли рядом, читали морзе с отпавшими до колен челюстями.
– С кровью в мир вошли – с кровью и уйдем, – простукал городской радист, потом добавить решил – для непонятливых, видно: – Когда мертвецы переговариваются, земля хохочет.
Ну тут поручик наш не выдержал и выдал ему в три этажа с переливом и переплясом. Кедринский радист опешил ненадолго, а затем простучал в ответ:
– Твой же денщик тебе кишки намотает. – И прервал связь.
Белобородов с чувством сплюнул себе под ноги, а перед сном надрался до свинячьего визга, хотя, казалось, его запасы спиртного иссякли еще недели полторы назад. Честно говоря, мы не придали значения словам кедринского радиста: нагадить хотел – и только.
На следующий вечер отряд по раскисшему проселку выехал из облетевшего березняка на голый вересковый холм, с которого отлично просматривались окрестные леса и болота. Все вздохнули с облегчением – уж больно тяжкие мысли навевал бесконечный частокол черно‑белых скелетов, тут и там затянутый то ли мокрой паутиной, каким‑то чудом уцелевшей от бабьего лета, то ли охотничьими сетями горного шелкопряда, принесенными сюда с Водораздельного хребта недавним ураганом. Усеянные дождевыми каплями ветки, ка‑залось, оплакивали нашу печальную судьбу.
На широком просторе холодный влажный ветер дохнул нам в лицо, сдувая последние остатки усталой безнадежности. Воздух был полон пьянящей свежести – самый вкусный воздух в году, если не считать майского духа распускающихся зеленых листочков. Бодрость вливалась мне в жилы. И другим, наверное, тоже.
Впереди был долгий спуск к блестевшей вдалеке речушке, и где‑то там – за черными пиками старых елей – пряталась охотничья деревушка под скучным названием Выселки. Там мы сможем обсушиться, переночевать в тепле, купить мяса, томленых ягод, а если повезет, то и самогона, без которого пол‑отряда давно бы уже свалились от воспаления легких.
Решили мы сделать короткий привал и с новыми силами рвануть к деревне. Расположились под двумя хилыми сосенками, одиноко торчащими на холме. Харчились сухим пайком. От него к сему дню осталась копченая оленина (по полфунта на брата) и серые сухари, которые приходилось размачивать в кипятке. Вместо чая и сахара в горячую воду бросили по горсти сушеной рябины и черники.
Только разлили «чай» по кружкам и принялись за оленину, нескольким солдатам привиделось, будто из безрадостных серо‑стальных небес сыплются твари с головами собак, крыльями летучих мышей и тигриными когтями. Бойцы повскакали, открыли стрельбу. Кое‑кто покатился по земле, пытаясь отодрать от себя несуществующих зверюг, иные палили навскидку по уже приземлившимся тварям, рискуя попасть в своих. Криков инспектора и офицеров они не слыхали – уши были забиты клекотом и визгом напавших чудовищ.
Денщик поручика Белобородова верно прослужил ему восемь лет. Защищая любимого барина, он схватил ручной пулемет «кедрач» и крутанулся, поливая небеса. Раскаленные гильзы веером брызнули на солдат. Левая нога денщика вдруг подвернулась, он не удержал равновесия. Очередь пошла вниз. Белобородое видел, как изрыгающий пламя ствол ручника движется к нему, но отскочить не успел. Белые от ужаса поручиковы глаза еще долго виделись мне в мутном мареве осенних туманов. Очередь перерезала Белобородова как раз над кожаным ремнем.
И пока поручик, умирая, шебаршился в мокром вереске, отряд потерял еще одного офицера.
– Нету! Нет ведь никого! – кричал молоденький прапорщик Силин, размахивая наганом перед носом у одного из очумелых солдат.
Служивый дико заорал, выхватил из ножен шашку и принялся крошить наседающих тварей. То ли он принял офицера за клыкастую зверюжину, то ли не рассчитал замах – наточенное лезвие рассекло Силина от плеча до поясницы. Смерть была мгновенной.
В бою с тенями мы потеряли восемь человек убитыми и тринадцать были ранены.
Несмотря на все наши уговоры, денщик поручика Белобородова в первую же ночь застрелился. А тот солдат, что располовинил прапорщика Силина, быстро успокоился, поняв, что прощен. Он здравствует и поныне.
Надо сказать, никакого крестьянского восстания в уезде за время экспедиции мы не обнаружили. Вооружившись и в тревоге ожидая напастей, народ продолжал собирать урожай.
Выкопав картошку и собрав яблоки, селяне обычно целыми семьями устремлялись в лес – за перезревшей брусникой, спелой клюквой и грибами‑предморозниками. Но в этот год тайга была пуста. Охотники и рыбаки тоже остались дома – кроме тех, кто не вернулся домой с лета. Люди боялись своего родного, вдоль и поперек исхоженного леса. Не только леса с болотом, но и рек, озер и даже полей они с каждым днем страшились все сильнее, предпочитая вовсе не выбираться за околицу. Кому тут придет в голову штурмовать города?.. А о людоедах нгомбо они позабыли – столь же быстро, как прежде воспылали к ним лютой ненавистью.
Мы надеялись, что жертвы этого затянувшегося похода не будут напрасными. Мы шли по следу вервольфа, не отпускали его от себя дальше, чем на двадцать верст, на какие бы хитрости он ни пускался и какие бы ни устраивал западни. Порой мы видели одинокую конную фигурку в цейссовский бинокль, и тогда казалось: еще немного – и мы его догоним. Снайпер доставал из футляра винтовку, любовно поглаживал приклад и цевье, подолгу смотрел на оборотня сквозь телескопический прицел. Да‑ле‑ко…
Даже наши заморенные кони, почуяв перемену в настроении седоков, разом прибавляли шагу. Но падала ночь, и утром мы видели, что вервольф опять ушел в отрыв. Каким‑то чудом оборотень не сбивался с дороги и заставлял своего вороного коня шагать и шагать, не ломая ноги на бесчисленных корягах, камнях и ямах. Вервольф ухитрялся сделать во мраке десять, а то и двадцать верст.
Таким образом мы могли преследовать его годами. Я – слишком молодой и неопытный и‑чу, и проку от меня маловато. Несколько раз я вовремя обнаруживал опасность и Ц спасал отряд от неминуемых потерь и даже гибели. Но порой опаздывал или путался в непонятных запахах и звуках, и тогда новые березовые кресты вставали по обочинам дорог. За каждый из них мне не расплатиться по гроб жизни.
Конечно, ни один командир не согласился бы отдать столько жизней за жизнь единственного врага. Вот только одно «но». Не был наш беглец человеком. Он – вервольф, ; причем не рядовой оборотень, а особо одаренный, не просто носитель, но и активный породитель зла. Он в одиночку способен свести с ума и столкнуть лбами сотни людей, бросив их в бессмысленную схватку. Он может управлять зверями в окрестных лесах, превращая их в бесстрашных хищников‑людоедов. Он умеет воздействовать на погоду, отгораживаясь от преследователей ураганными ветрами, градом с куриное яйцо и беспрестанным ливнем. Порой он становится опасней батальона, а то и полка. И потому мы должны убить его во что бы то ни стало, даже если нам придется положить для этого весь отряд целиком.

Глава седьмая
Западня

Итак, мы остановились в Малых Чёботах.
Растопленная русская печь прогрела избу. В домах обнаружились нетронутые запасы пищи. После сытного ужина мы с Перышкиным и Бобровым улеглись на полатях и расслабились впервые за несколько суток. Как здорово ничего не делать, ни о чем не думать – только вбирать в себя благодатное, настоянное запахами соломы и сухих лечебных трав тепло.
– Пойдем в Дутов, – неожиданно предложил штабс‑капитан, которому, как видно, свербило в одном месте. – Всего пятьдесят три версты. Выйдем на бетонку, а там будь что будет…
Мы молчали. Двинуть в город было страшнее, чем скитаться по лесам и болотам до скончания времен.
– Ноябрь на носу. Замерзнем к чертовой матери. Палаток нет, обмундировки зимней нет, сухого топлива на пять костров, НЗ доедаем. Разве я не прав?
Мы молчали.
– Ну возьмем мы отсюда муки и крупы, остатки сушеных грибов. Картошки много не утащишь. Шубы на себя натянем хозяйские, в платки шерстяные по‑бабьи завернемся, попоны приспособим. Оттянем конец. Но разве это решение?
Прав он был, разумеется, прав, но страх наш его правды сильнее. И не только страх. Долг еще у нас есть. Должок… О вервольфе речь. Обязательства свои надо выполнять. А иначе позор‑с… Который порою хуже смерти,
– Если его не сделаем, он опять в Кедрин придет. Рано или поздно… У вас семья‑то где, Петр Фомич? – Инспектор Бобров впервые на моей памяти назвал офицера по имени‑отчеству. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Моя – туточки.
– А я что, бросить все предлагаю?! – вскинулся Петр Фомич. – Перегруппироваться, пополнить отряд людьми – и со свежими силами…
– Со свежими силами да за исчезнувшим вервольфом – что‑то новое в военной тактике. – Тон инспектора был невинный, а потому особо издевательский.
– Зато сдохнув, мы его непременно изловим! – разозлился штабс‑капитан. Даже рыжие усы встали торчком от возмущения.
Он не мог больше терпеть соседства с Бобровым, соскочил с полатей на крашеный дощатый пол, показавшийся ему ледяным, и запрыгал на одной ноге, натягивая теплые хозяйские носки, – наша одежа была постирана и еще не высохла. Все мы были в исподнем, и выглядел скачущий Перышкин довольно комично.
Грохнув дверью, в избу в облаке холода ворвался доблестный наш фельдфебель Зайченко и, козырнув, остановился посреди комнаты. Глянул на меня вопросительно – пора, мол. И действительно, пора было начинать очередную «инспекцию» окрестных полей. Из‑за этого дурацкого спора даже не так обидно покидать тепло.
Я надел хозяйские порты, рубаху и полушубок. В сенях нашелся заячий треух. Сапоги пришлось взять свои. Только портянки поменял.
Промозглая ночь. Ни звезд, ни луны. Тусклый свет карманного фонарика – батарейки садятся, а новых достать неоткуда. Свет керосиновой лампы в стальном решетчатом кожухе. Неровный свет смоляного факела, изготовленного фельдфебелем по дедовской технологии. Все они не могли осветить влажную землю дальше, чем на три сажени вперед. Но сизый мрак меня не пугал. Я знал, что там никого нет. Скорее уж враг окажется за спиной. И меж лопаток моих то и дело пробегал холодок.
Не успевшие отдохнуть кони то и дело спотыкались. Моя Пчелка – тоже. Неунывающий Зайченко и два понурых солдата ехали чуть позади. Может быть, опасность исходит от них. Померещится черт‑те что в темноте, и выпалят с испугу – прямиком в хребтину? Нет, не выпалят. Это я тоже знал. Вот только истины не ведал.
– Ну как там, Игорь Федорович? – осведомился фельдфебель.
– Пока ничего, – ответил я и тотчас ощутил чье‑то чужое присутствие.
– Не по себе как‑то. – Зайченко был расположен поговорить. – Мерещи…
– Тсс! – поднял я руку, и фельдфебель проглотил полслова.
Сжал я лошадиные бока коленями, и кобылка заржала, словно от обиды, – тонко, протяжно. И я упустил далекий, неясный сигнал. Теперь ищи‑свищи…
– Немного нас осталось, – доверительно заговорил я. Ждать было больше нечего. – Может, он устал бегать, надумал покончить с погоней разом? Подбирается теперь поближе, чтоб…
– Тут‑то мы его и пидловим! – бодро воскликнул Зайченко.
– Вашими устами да мед бы пить… – И тут я принял решение. – Возвращаемся. Готовимся к бою.
Мы не успели вернуться к командирской избе, как в деревне раздался крик, грохнул винтовочный выстрел, потом еще и еще. Я вздрогнул, лошадь моя захрапела, замотала головой, словно отказываясь идти дальше. Стреляли с церковной колокольни, где был выставлен пост – очень важный днем и практически бесполезный ночью, в отсутствие прожекторов.
Мы пустили лошадей вскачь. Винтовочная стрельба продолжалась. Мы мчались по темной улице, уже зная, что опоздаем.
Всполохи большущего костра освещали церквушку, которая возвышалась над Малыми Чёботами. Казалось, она вот‑вот стартует в небеса. Потом ватная тишина, длящаяся полминуты, бешеный вопль и металлический звяк – винтовка полетела вниз. Что‑то темное перевалилось через брус деревянных перил, и раздался новый, глухой стук. Ни с чем не перепутаешь, когда человек падает с верхотуры…
Тишины больше не было. Крики, гомон голосов. Мелькают белые рубахи, вспыхивают зажженные от костра факелы. Чуть в стороне поблескивает нацеленный в небо ствол станкового пулемета. Языки пламени лижут гору поленьев, оранжевые искры взвиваются в черное небо, словно чьи‑то Души покидают бренную землю.
– Что случилось?! – прибежал взъерошенный, полуодетый инспектор. В руках у него поблескивал никелированный браунинг.
– Да вот тут!.. Господин инспектор!.. – Уцелевший часовой никак не мог рассказать толком. А увидев несущегося по лужам командира (на груди болтается «кедрач», в правой руке шашка, в левой – «лимонка»), и вовсе замолк, вытянулся в струнку, как в почетном карауле, вскинув карабин на плечо.
– Молчать!!! – еще на бегу рявкнул штабс‑капитан Пе‑рышкин. – Сми‑и‑ирна! – Часовой стоял смирнее некуда. – Отдать рапорт!
И перетрусивший солдат вдруг начал четко и ясно докладывать, что к чему. Оказывается, фейерверкер Давыдов – тот, что спрыгнул с колоколенки, – стоял‑стоял себе наверху, черпая ложкой горячую похлебку из котелка, а потом вдруг ка‑ак завопит: «О‑о‑оШ Боже мой!» – и давай лупить навскидку. «Чего увидел‑то?! – кричали ему снизу. – В кого стрелять?!» А он только визжит, словно поросюк недорезанный: «Окружи‑и‑или!» – и знай себе садит поверх крыш. Когда же солдаты полезли на колоколенку, Давыдов и вовсе заорал страшно, выронил винтовку и сиганул вниз.
– Хорошо работает, сволочь! – с долей восхищения выцедил сквозь зубы штабс‑капитан. – Этак он нас постепенно… поштучно… всех до одного.
Разве с ним поспоришь? Да, постепенно. Да, перещелкает, как белка – орешки.
– А что, если превратить нашу слабость в силу? – вдруг раздумчиво произнес офицер и почесал затылок. – Устроить ему… – Не договорил. Зябко передернул плечами и гаркнул фельдфебелю: – Тело убрать в дом – утром похороним. Караул пополнить, службу продолжать. Все! – И потрусил в нашу жарко натопленную избу.
Я тронул поводья, и лошадь моя, грустно мотнув головой, поплелась за ним следом.
Лошадью занялся офицерский денщик. После леденяще‑промозглой улицы изба дохнула мне в лицо жаром. За порогом нас ожидал инспектор в подштанниках и нательной рубахе. Сидя на табурете лицом к двери, он левой рукой безуспешно пытался стянуть с ноги изрядно затасканную бурку, а в правой он сжимал пистолет. Желваки гуляли по лицу. Решительности снаружи было много больше, чем внутри. У всех нервы на пределе.
Перышкин, ни слова не говоря, свалил оружие на стол, скинул влажную тужурку, заляпанные грязью сапоги и босиком полез на полати отогреваться. Низенький сноровистый мужичок – таракан на печке.
Мне сразу захотелось последовать примеру штабс‑капитана, но сначала надо было стащить с себя мокрень, развесить на просушку, глотнуть горячего чаю, приправленного добрым глотком самогонки. Говорить не было охоты. Пусть штабс‑капитан скажет – а он тоже молчал, быть может надеясь на меня.
Господин Бобров посидел еще малость посреди комнаты, потом, так и не дождавшись от нас ни слова, сплюнул под ноги, чего прежде за ним не водилось, и грохнул свои браунинги на стол, словно булыжники какие.
– Так и будем в молчанку играть?!
И тут офицер вдруг продолжил оборванную у церквушки фразу, будто и не было долгой паузы:
– …западню. Волчий капкан.
– Нам или ему? – уточнил я.
Инспектор стоял у стола – хотел было стащить с себя бурки, но так и замер – смотрел на нас разинув рот.
– А уж это как бог даст. Должен господь милосердный наконец определиться, с кем он, на чьей стороне, – вместо штабс‑капитана ответил Бобров. Наклонился, вытер рукавом нательной рубахи свой плевок с тускло‑зеленой половицы и буркнул: – Хотя на бога надеяться – последнее дело. Отвернулся он от Кедрина давным‑давно. Нужно придумать какой‑то хитрый ход. – Глянул на меня, продолжил: – Ход конем.
– Это я, что ли, конь?
– Лучше быть конем, чем ослом или… шакалом. – Инспектор улыбался, глядя мне в глаза. Это был вызов. И я его принял.
Либо вервольф попадет в западню, либо мы сами себе роем яму. Жизнь покажет. Всяко лучше, чем покорно ждать смерти. И мы окопались в Малых Чёботах, стараясь превратить каждую занятую нами избу в дот. Напрасный труд, зато у солдат не оставалось времени и сил для панических разговоров и мыслей.
Это был смелый эксперимент – попытаться навести порчу на вервольфа. Отец наверняка расхохотался бы и отпустил обидное замечание. А дед… Дед скорее всего подмигнул бы хитро и шепнул на ухо, чтобы другие не слыхали: «По правилам даже в гроб ложиться – и то макушку отобьешь».
Я выбрал пустующую избу, одну из многих. Выбрал по одному мне понятным признакам. Спроси кто, объяснить бы не смог, чем именно она мне приглянулась. У входа и под окнами штабс‑капитан по моей просьбе расставил самых бдительных, терпеливых и нелюбопытных солдат. Я запер дверь на стальной засов, проверил, плотно ли закрыты окна, и принялся за работу.
Разложил на длинной скамье логические атрибутылля удачной охоты, которые тайком позаимствовал из семейной коллекции, что пополнялась веками. За всю свою жазь мой отец использовал на операциях едва ли десятую часть накопленного. У меня были камешки, которыми легендарный Матвей Балакирев отгонял летучих волков на Черной горе, были священные косточки серебристого песца, которые прадед раздобыл у Великого шамана племени уручей. Здесь были клыки последней мардагайл из глубин Кавказа и кое‑что еще. Но самое главное: я захватил с собой кусочек кожи убитого лет десять назад вервольфа – кожа походила на свиную и почему‑то пахла корицей.
Наведение порчи на чужую жену или тещу – доведенный до блеска ритуал, известный сотням тысяч ведьм, колдуний и обыкновенных ворожей. Его применяли еще в те далекие времена, когда на Земле бок о бок с человеком жили ящеры и маленький народец. На вервольфов, насколько знаю, порчу не наводили никогда. И потому мне предстояла чистая импровизация. Если дело выгорит, глядишь, попаду в учебники прикладной логики. А если меня ждет фиаско, некому будет сообщить о моем провале, а иначе бы я все равно попал в учебник – в раздел курьезов.
Разложив атрибуты, я сел на коврик, сложив ноги по‑фаньски – это помогает сосредоточиться, – и запел древнюю песню индеанских охотников на волков, которую привез из‑за океана знаменитый путешественник и естествоиспытатель Малькольм Хьюпетт (он же – и‑чу Маланий Хлебников). Обладая профессиональной памятью, он с одного раза запомнил ее от первого слова до последнего, а в песне этой ни много ни мало тысяча сто одиннадцать строф. Пел я во весь голос, так что на улице было слышно. Уж не знаю, что думали часовые, но вскоре из‑за околицы стали подвывать самые натуральные волки. Потом грохнул выстрел, за ним другой, и больше мне никто не подпевал.
Неожиданно тучи разошлись, и в голубую дыру заглянуло белесое, почти не греющее солнце. В избу сквозь запыленные стекла преткнулись несколько желтых лучиков, в них заплясали соринки, пушинки, напоминая лишний раз, что воздух – не бестелесное, бесплотное ничто, а самый настоящий компот, которым мы не дышим, а который пьем. Эта обычно раздражающая глаз пляска невесомого мусора теперь согрела мне душу, напомнив о родном доме, о том, что мир един, а значит, и победа наша вполне возможна. Ведь несчетное число раз в великом множестве мест и‑чу разнообразными способами истребляли вервольфов всех мастей и оттенков. Что для Истребителя Чудовищ может быть нормальней и естественней такой работы?..

Необоримое нечто потянуло его к моему пристанищу, и, будучи не в силах сопротивляться, оборотень убеждал себя, что все и планировал с самого начала. У него слишком много неотложных дел, чтобы месяцами мотаться по раскисшим дорогам, высасывая соки из очередного коня. (Казавшееся неутомимым, не требующее корма животное, рухнув на землю, всякий раз мгновенно обращалось в груду пыли или растекающуюся жижу – в зависимости от погоды. Вер‑вольф выпивал до донца его жизненную энергию.)
Настало время покончить с утомительным преследованием, настала пора решительной схватки. И вот король оборотней идет навстречу своему сопернику, чтобы поразить его в недолгом, но красивом поединке…
Вервольф развернул коня и галопом погнал его в гору – к оставленной позади деревне. Он возвращался к грудам трупов, которые уже сыграли свою роль в этой замечательной игре, где ставка так высока – бесценная жизнь.
Деревня, где засели солдаты, была все ближе – почерневшие от времен и непогоды избы, покосившиеся сараи и щелявые заборы. Оборотень втянул носом воздух – пахло сыростью и человечиной. Он спрыгнул со взмыленного коня и зашагал по утонувшему в грязи деревенскому переулку.
Часовые, даже глядя в упор, не замечали его. Пружинистой походкой, сильно отмахивая в такт руками, приближался вервольф к избе, в которой окопался этот наглый упрямец, глумливый и‑чу, сопляк, еще ничему не наученный жизнью.
Моих логических сил, хоть и подкрепленных семеж причиндалами, не хватало для решающего удара. Заманенный в избу и «полураздавленный» заклятиями вервольф почувствовал это и приободрился. Сейчас он соберется с силами, яростно оттолкнется от притянувшей его как магнитом стены и уйдет в ночь и туман. И тогда нам предстоят новые сотни верст, новые бои вслепую, изначально обреченные на неудачу. Отряд будет таять, солдаты впадут в отчаяние, и рано или поздно кто‑нибудь в горячке боя с незримым противником пальнет в слишком заметную спину инспектора Боброва, штабс‑капитана Перышкина или мою.
У меня был револьвер с серебряными пулями, от которых сворачивается черная кровь. Но ведь он убивает вампиров, а не оборотней. А еще у меня под рукой был пистолет‑пулемет «петров» с разрывными аглицкими пулями. И я в любой момент мог издырявить вервольфа. Но чтобы научиться побеждать оборотней, мне нужно было уничтожить его силой чистой логики, а не косного металла. А еще лучше – заставить его говорить. Выведать сокровенные тайны чудовищ было моей давней, еще детской мечтой. Я бы узнал их слабое место и смог уничтожить всех разом.
Мечта наивная, но живучая… Серебряные пули были последним средством – я пущу их в ход, если вервольф доберется до двери и шагнет за порог. Если сумею… Не только я давил на вервольфа, но и он на меня. Мы оба боролись с вязким мировым пространством. Я навел порчу на оборотня, а он оплел меня невидимой глазу паутиной.
– Ты ведь пришел в Кедрин не просто так и девушку зарезал не случайно. Ты по мою душу пришел. А разве я тебе чем‑то насолил? Значит, тебя послали, – пытался я разговорить вервольфа.
Тот упорно молчал.
– Скажи, кто это был? Глупо страдать за чужие грехи, – продолжал я напирать. Оборотень только усмехался в ответ.
Преодолевая логическое сопротивление, он с видимым усилием двинулся к входной двери – брел, словно бы раздвигая грудью воду. Сейчас вервольф не мог победить меня в открытой схватке, но время снова работало на него. Он уходил, каждым шагом втаптывая в пьшьные половики мою надежду покончить с ним раз и навсегда. Надежду обезопасить город, облегчить душу и триумфатором вернуться домой.
На пороге сеней вервольф обернулся и подмигнул. В этот миг он был как две капли воды похож на моего отца – видно, надеялся, что я не смогу стрелять в родного человека. К способности чудовищ принимать человеческий облик не так легко привыкнуть, зато, обретя опыт, перестаешь обращать внимание на эти превращения – видишь только суть.
Я схватил автомат, чтобы дать очередь по ногам вервольфа, и внезапно вспомнил о тибетском амулете графа Паншина‑Скалдина – обереге от Стратега зверей. Вернее, я не забывал о нем и прежде – трудно забыть о вещице, которая круглые сутки висит у тебя на шее. Вот только я никогда всерьез не рассчитывал на его волшебные свойства – не люблю вещи, снятые с покойников. Да и сработает ли тибетский амулет здесь – в кедринской непролазной тайге, где хвойные деревья‑исполины оплетены густыми зарослями ивы, ольхи и орешника? Как говорится, каждой ягоде – своя кочка… Сам не знаю, зачем я его носил.
Подняв руку, я не сразу нащупал пуговицу. Рывком расстегнул ворот. Вервольф вздрогнул и замер с поднятой в шаге ногой. Когда я достал из‑под рубахи амулет, держа его пальцами за нижний край, оборотень опустил ногу, прижался спиной к стене – теперь уже по собственной воле. Он вжимался в потемневшие от времени бревна, словно пытаясь укрыться в них. Когда я поднял оберег на уровень глаз, нацеливая на врага мое оружие, вервольф вдруг чисто по‑волчьи взвыл и рухнул на колени, сжав руками раскалывающуюся от боли голову:
– А‑уа‑у‑ууу!!! Убе‑е‑ери его‑о‑о!!!
Держа амулет перед глазами, я медленно двинулся к оборотню. Он отшатнулся, пополз прочь на карачках. Перевалившись через порог, оборотень истратил последние силы, повалился на пол в сенях и корчился от нестерпимой боли. Однако он не был ни ранен, ни просто избит. Его всего‑навсего сглазили.
Сейчас вервольф не мог покрыться шерстью и отрастить клыки – Луна была не в той фазе. Да и не помогло бы ему это. Зато умение насылать на людей морок всегда при нем. Вот только забыл оборотень о нем – порча выгрызала его волчью половину натуры, и от чудовищной боли не было спасения. Ее нельзя описать словами, человеку не понять, что испытывает вервольф, теряющий свою звериную ипостась.
Во входную дверь замолотили кулаками.
– Откройте! – кричали с улицы. – Вы живы там?! Откройте, барин!
Я был жив. Живее некуда. Зато вервольфу жить осталось считанные минуты, а так много нужно было у него спросить.
– Кто тебя послал?
Молчит.
– Отвечай, не то отдам солдатам. – Больше пугать его было нечем. – Повторяю вопрос: кто тебя послал?
Вервольф кривил лицо. Я не сразу понял, что он пытается рассмеяться.
– Глу… Глу… Глупее вопроса… – Ему было трудно говорить. – Ты меня удив… ляешь.
В дверь уже колотили прикладами. Звякали затворы.
– Откройте! Дверь сломаем!
– Все в порядке! Оставьте меня в покое! – заорал я во всю глотку.
Солдаты меня не слышали или не хотели слышать. Голоса снаружи становились все громче, настойчивей. Люди теряли последние остатки терпения и здравого смысла. Вот‑вот начнут палить в дверь из винтовок.
– За тебя будут мстить?
– Да… – с трудом выдавил вервольф.
Бум! Бум! Бум! Под ударами топоров дверь ходила ходуном. Она была прочна, но дерево есть дерево: косяк затрещал, здоровенные гвозди, на которых держался засов, начали вылезать из толстенного елового бруса. В моем распоряжении были секунды.
– Ты хотел вытереть о нас ноги или просто питался чем и где придется?
На мгновение показалось, что вервольф сыто облизывается.
– Приятное… с полезным… – последнее, что он успел сказать.
Скоба засова с душераздирающим треском и скрипом стонущей стали оторвалась от косяка. Дверь распахнулась. Грохот, топот ног, крик, мат. Солдаты застыли на лету, словно натолкнувшись на прозрачную стену. Слишком боялись его, хоть и лежащего на полу, беспомощного. Отшатнулись разом, ринулись назад, на крыльцо, – кто успел развернуться, кто задом наперед. Бились в дверном проеме, пихая и давя друг дружку. Вервольф остался в сенях один. Гримаса радости перекосила его губы. В последний раз он победил жалких людишек.
Солдаты остановились на крыльце. Потные, перепуганные, злые как черти. Очухавшись, они снова набились в сени и яростно щелкали затворами.
– Не стреляйте! – кричал я. – Мы его допросим!
А солдаты в ожесточении палили. Пули щепили бревна, доски пола и одна за другой прошивали тело вервольфа, а он все не умирал. Оборотень лежал на спине, раскинув руки. Ноги его были согнуты в коленях, словно он пытался встать.
Лица у солдат были перекошенные – не от ненависти, а скорей от страха. Магазины кончались, они судорожно перезаряжали винтовки и карабины, роняли патроны на пол, матерились; руки у них дрожали.
В дверь, распихав солдат, вломился Зайченко. Он приволок «кедрач» и, держа пулемет за сошки, длинной очередью вычертил на груди вервольфа странный каббалистический знак. Пули входили в плоть оборотня, не выбивая ни капли крови, будто рождественского кабана шпиговали лесными орехами.
И все это время – несмотря на адскую боль и страшные удары, сотрясавшие его тело, – вервольф неотрывно смотрел на меня. Он выискивал взглядом мои глаза, что‑то хотел передать мне напоследок – говорить уже не мог. А потом вдруг потерял меня из виду, глаза его забегали, выискивая утраченную цель, стали закатываться, открывая увитые багровой паутиной белки.
Я смог расшифровать его послание, лишь когда все было кончено и солдаты крючьями выволокли труп из дома. В голове у меня возникли огненные строки: «Ты будешь жить долго. Дольше всех. И ты позавидуешь мертвым. Ты будешь молить о смерти и не получишь ее». Где‑то я слышал все эти страсти, вернее, читал. Затем я обнаружил еще три фразы: «Я буду приходить к тебе, напоминать. Память слаба. Останутся метки на стекле». На этом все.
Тогда я не стал принимать слова вервольфа всерьез – и без того было тошно. Убедил себя, что нагадить он хотел перед смертью, укусить побольней напоследок – разве не ясно?

Глава восьмая
Родные стены

Спустя неделю после смерти оборотня остатки отряда подходили к Кедрину. Штабс‑капитан Перышкин на своей Звездочке ехал впереди, за ним следовал Зайченко с импровизированным штандартом – прикрепленной к древку деревянной рамой. Она была обтянута кожей вервольфа, которая из‑за множества пулевых отверстий походила на решето.
Фельдфебель сам содрал с оборотня шкуру. Я был против глумления над трупом, но на сей раз к моему мнению не прислушались: уж больно перетрусили за время похода и воякам надо было избавиться от своего страха.
Мы с инспектором замыкали колонну. Господин Бобров приободрился и временами даже что‑то насвистывал. На меня он отчего‑то старался не смотреть, избегал разговоров, и в конце концов я потерял терпение. Необходимо было выяснить, в чем дело.
Решившись, я чуть пришпорил лошадь. Я сроднился с Пчелкой за эти долгие недели и даже перестал замечать едкий запах конского пота, который уже давным‑давно насквозь пропитал и меня самого.
Преодолев разделяющие нас три метра, я коснулся инспекторского плеча. Он вздрогнул, повернул голову, молча вопрошая: что случилось?
– Поговорить надо, Сергей Михайлович.
– Валяй! – в несвойственной ему манере ответил Бобров.
– Что вы бегаете от меня как от чумы? Или на меня противно смотреть?
– Резонный вопрос, – помолчав, ответил инспектор. – Нет, ты тут ни при чем. Это я сам себе противен. Такие дела, голубчик…
– В чем же вы замарались?
– Хм. Хр. – Бобров как‑то весь перекосился, а потом вздохнул глубоко, вобрал в себя побольше воздуха и заговорил тихо и тускло: – Использовал я тебя. И подставить должен непременно. Имею такой приказ. Сначала ты убьешь оборотня – желательно не сразу, чтоб помытарить отряд и потерять побольше людей. А затем я обвиню тебя в их гибели. Да и гробить специально никого не пришлось – все само собою вышло…
Я не пришел в бешенство и даже не разозлился, потому что сил не осталось. Противно мне стало – только и всего.
– Так что же вам мешает довести дело до конца?
Он молчал, все ниже клонясь головой к холке коня. «Уж не помер ли часом?» – испугался я и закричал:
– Сергей Михайлович! Вы меня слышите?!
– Не кричи, не глухой, – раздался его спокойный голос. – Думать мешаешь над ответом. Совесть вроде давно отмерла. Чести откуда взяться – не дворянского ведь сословия. Привязался к тебе, наверное…
– И что теперь с вами будет?
– Ушлют куда‑нибудь в Шишковец, а может, наоборот, наградят и – с повышением – задвинут в Каменск. Кто ж их разберет?
Пустые дачи с заколоченными или распахнутыми настежь дверями; оставленные на полях подгнившие кочаны капусты; компостные кучи. Голые кривые стволы яблонь, переплетенные прутья малинника. Эта печальная картина нас не пугала. На дальних подступах к Кедрину мы столкнулись с конным патрулем и уже знали, что город не вымер.
Кедрин был словно в осаде, но жители его никуда не делись, все были там, в пределах городской черты. Туда же вывезли и селян из трех ближайших волостей, набив в заводские бараки как сельдей в бочки; многих подселили к горожанам в дома и квартиры. Возможностей организовать лагеря беженцев в городе не было – ни свободного места, ни палаток. Да и холод по ночам собачий.
В Кедрин согнали и домашнюю скотину. Она непременно сдохла бы с голоду, и «отцы города» приняли мудрое решение – резать. Убили тем самый двух зайцев: и горожан с беженцами будет чем кормить первое время (продовольствие ведь доставляют только аэропланами), и добро не пропадет. А потом крестьянам обязательно заплатят. Бумажными, само собой, – не золотом же… И чем выше будет в стране инфляция, тем городу лучше.
Наше возвращение в Кедрин вряд ли можно было назвать триумфальным. На санитарном кордоне отряд встретили автоматчики, одетые в оранжевые костюмы химзащиты. Действовали они столь решительно, что мне даже показалось: вот‑вот пустят нас в расход, чтоб не возиться с такой заразой. На самом деле за время осадного положения карантинщики насмотрелись всякого, а человечьим сердцам свойственно быстро ожесточаться. Но убивать нас они вовсе не собирались.
Из‑за карантина по черной сибирке нас продержали в «отстойнике» тридцать один день. Эта гнусная болезнь, которая трижды за столетие вылезает из солончаковых пустынь Северной Парфии и лишь по недоразумению получила название нашей страны, в былые времена выкашивала каждого третьего. От нее распухают в поросячьи рыла и чернеют лица, а потом сгнившие куски плоти начинают отваливаться, обнажая кость. Но человек до самого конца чувствует лишь слабое недомогание и со слезами восторга вдыхает удивительный, сладостный аромат собственного тления.
В «отстойнике» нас переодели в дурацкие белые балахоны – дань старинному обычаю, расселили в два барака (офицеры и унтеры отдельно, рядовые отдельно), так что нас оказалось четверо, включая Зайченко. Штандарт у него, понятное дело, отобрали и вместе с нашим обмундированием, амуницией и оружием сожгли в огромном костре.
Хорошо хоть родным сообщили, что мы живы и здоровы. Потом раз в неделю нам приносили письма из дому. От нас же записки не брали. По идее могли бы установить в бараке телефон, да вот не стали – не уважили. Знать, не достойны.
Кормили нас скудно, но, судя по всему, теми же продуктами, что ели сами. Каша, пустые щи, морковный чай, снова каша. Делать было совершенно нечего, и, если бы охрана не смилостивилась и не выдала нам колоду карт, мы, наверное, чокнулись бы от тоски и печали.
Играли в основном в преферанс и бридж. Зайченко пришлось на ходу осваивать правила, но голова у него варила отлично, насобачился – еще как. Играли на грядущие премии за уничтожение вервольфа. Обещано городским головой было ни много ни мало по тысяче червонцев офицерам и по пятьсот – рядовым.
Компания картежников подобралась славная: штабс‑капитан оказался матерым окопным – вернее, блиндажным – игроком; инспектор, как выяснилось, в течение двадцати лет один вечер в неделю обязательно проводил за ломберным столом; у меня была профессиональная память, логический ум и инстинкт охотника; ну а фельдфебель все схватывал на лету – таких на фук не возьмешь. Так что рубка шла славная, и никому никого раздеть не удалось.
Наконец двери «отстойника» открылись.
– Живой, сынок… – были первые слова отца, ожидавшего меня у дверей префектуры.
Мне он неожиданно показался обессиленным, постаревшим. Вроде бы и седины на висках прибавилось, и волосы на макушке поредели.
– Вот ты и стал взрослым, сынок, – прижав меня к груди, пробормотал отец. – С боевым крещением тебя.
На миг я снова почувствовал себя маленьким мальчиком, которого несет на руках любимый папа, – беспомощным и абсолютно счастливым.
– Что у вас случилось? – без долгих церемоний спросил я, когда он выпустил меня из объятий.
Отец пристально посмотрел на меня, спросил глазами: а нужна ли тебе еще и эта ноша, сынок? Потом его усталое лицо разом переменилось – в глазах зажглись привычные огоньки. Вот тут я понял, чего мне в нем не хватало.
– Ничего срочного. Долговременные пакости. После поговорим. Неспеша. А пока – домой. Мама наша тебя ждет не дождется.
Но прежде чем попасть домой, мы побывали в Городской Думе. Парадные мероприятия пройдут там завтра. А сегодня инспектор, штабс‑капитан и я приехали туда не за наградами. Мы дружно навалились на городское начальство, заставили вызвать всех до единого радистов и допросили их с дристрастием. Те в один голос клялись, что двадцать восьмого сентября наш отряд на связь не выходил.
Городской радист отстучал нам тогда всего четыре фразы:
– И мор, и глад – все божья благодать. С кровью в мир вошли – с кровью и уйдем. Когда мертвецы переговариваются, земля хохочет. Твой же денщик тебе кишки намотает.
Последняя была адресована сидевшему на ключе поручику Белобородову, который вскоре погиб – действительно от руки собственного денщика. Получается, с нами говорил или Оракул, или сам вервольф, у которого рации не было.
– Не там ищете, господа, – заметил отец, наблюдавший за допросом.
И все же я особенным образом проверил двоих связистов, дежуривших в день последнего нашего радиосеанса. У и‑чу имеется верный способ выяснить, говорят ли тебе правду. И ведь на самом деле не врали парни. Чудеса, да и только…
– Пора, – начиная терять терпение, произнес отец.
Мы попрощались с Бобровым и Перышкиным и рванули на моторе домой. Прокатились с ветерком, да так, что на одном из поворотов едва не опрокинулись. Вот было бы обидно! И вся история страны пошла бы тогда со‑овсем по‑другому…
Я, грешным делом, думал, что дома меня встретят как героя, но я просто был в долгой отлучке по делам, меня очень ждали и вот наконец дождались. Были и смех, и слезы, были объятия и даже борьба на ковре. Младшенького Андрюху хлебом не корми, дай покувыркаться – интересно, в кого это и кем он станет, когда вырастет?
Я принял горячую ванну (бог ты мой!), оделся во все чистое. Оказывается, добротная, тщательно выстиранная и любовно выглаженная одежда способна привести в восторг почище золотой чемпионской медали. А потом я плюхнулся на застеленную постель. Перина как пух. Раскинул руки, покачался на упругих пружинах. Блаженство. Тридцать три раза блаженство!
Теперь у меня была своя комната! Раньше я жил вместе с близнецами, а здесь обитали мои двоюродные братья. Сейчас они отправлены по обмену учиться в интернат и‑чу в Бангалоре.
В дверь постучали, но заглядывать в комнату не стали. Пора. Я вскочил на ноги, причесал влажные волосы и шагнул в коридор. Самые приятные минуты в жизни – предощущение счастья: на пороге, за один шаг, за один взмах руки, за один вздох до…
Вокруг праздничного стола собрались все Пришвины. В последние годы такое случалось не часто. Давненько я… Уж и сам порой не верил, что вернусь сюда, в эту суету и уют. Лишь сидя в окружении родных, поднимая рюмку можжевеловки (впервые на правах взрослого вместе с родителями), я почувствовал, до чего же я по ним по всем соскучился. И не расплакался я только потому, что все свои силы, волю свою, тренируемую который год, бросил сейчас в бой. Слишком стыдно. Я ведь теперь категорически взрослый. Больше нельзя пускать слезу. Ни‑ког‑да.
Тостов было много, я вскоре опьянел и перестал пить. Негоже терять контроль над своим телом, еще в походе я решил: никто не увидит меня дурным и слабым. Отец внимательно следил за мной весь вечер и явно был доволен старшим сыном.
Позже, когда торжественный обед был закончен, а время пить чай еще не пришло, народ разбрелся по дому и саду. Мать взяла меня за локоть и отвела в оранжерею. Меня окатило вечерней прохладой облетевшего сада, потом я окунулся в парной воздух оранжереи, будто войдя в деревенскую баню. Вскоре попривык, и он уже не казался мне столь влажным и горячим.
Глаза матери были грустные, всезнающие, но ведь даже Великие Логики не в силах заглянуть в будущее сквозь туман неопределенности. Она не сразу решилась заговорить, а потом сказала, что успела меня похоронить и даже поставила в церкви свечку за помин моей души.
Я удивился: куда это вдруг подевалась ее поразительная вера в то, что все будет хорошо? Оказывается, у нее и у отца было одно и то же видение: горкой наваленные тела мертвых солдат в мокрых серых шинельках и поверх всех лежу я – на спине, раскинув руки. В белой рубахе, почему‑то без штанов, с багровым шаром между ног.
Затем мы вернулись в дом. Дети снова были в гостиной, ожидая, когда вынесут наше коронное блюдо – торт «Кедровый» со взбитыми сливками, орехами и саксонским шоколадом, и не было для них сейчас ничего важнее. Они даже перестали ссориться и драться, боясь, что кого‑нибудь в наказание могут лишить долгожданного лакомства. Сидели за столом и вертели в руках десертные тарелки, звенели чайными ложками и серебряной лопаточкой для торта. А дед пригрелся в кресле‑качалке у камина и задремал. Умиротворяющая картина. Я запомнил ее надолго. До сих пор помню во всех деталях, потому что все это было в последний раз – назавтра гостиной у нас не стало.
Ночью дом обстреляли из реактивного бомбомета. Два снаряда упали в саду, как будто стрелок поначалу нарочно мазал. Разворочена была одна из маминых розовых клумб, уже укутанная еловыми ветками и закрытая деревянным ящиком, разбиты стекла в оранжерее. От холода погибли лучшие цветы.
Третий снаряд угодил прямиком в гостиную, где, по счастью – в отсутствие гостей и подселенцев, которых власти боялись к нам посылать, – сегодня никто не спал. Взрывом разворотило тот самый старинный раздвижной обеденный стол, за которым только и могла разместиться вся семья целиком и где так удобно было раскладывать крупномасштабные карты. Было разбито огромное зеркало в оправе из драконьей кости – еще одна семейная реликвия, – и расколот бабушкин комод красного дерева. Из книжных шкафов вылетели узорные стекла. О порванной обивке диванов и разлетевшихся по гостиной опилках я уж не говорю.
Повскакав с постелей, мы с отцом, не сговариваясь, открыли стрельбу из окон. Дома ведь полно охотничьего оружия. И, как потом выразился квартальный надзиратель, злоумышленники пришли в испуг и спешно ретировались.
Чутье подсказывало нам, что враг уже далеко, опасность миновала, но мы выпускали в ночную черноту обойму за обоймой. Просто‑напросто сдали нервы.
– Хватит!!! – не выдержав, закричала мать. – Еще больше детей напугали!
И мы прекратили. Пришвины собрались в холле второго этажа. Отец кутался в настоящий барский халат. Я успел натянуть тренировки. Мать была в ночной рубашке до полу, на плечах платок ангорской шерсти. Дед, утепленный клетчатым пледом, выглянул из дверей своей комнаты, которую он называл бункером.
– В кого палили, ребятки? – весело осведомился он.
– В наемников, – буркнул отец. – Трое их было. Уехали на моторе.
– Может, ты и номер его знаешь?
Отец покачал головой. Потом он долго спорил по телефону с Никодимом Ершовым: вызывать ему полицию или за расследование возьмется Гильдия. Спор был решен сам собою – в префектуру позвонили соседи.
Едва рассвело, на «пээре» в сопровождении двоих молодых детективов прикатил господин Бобров – бодрый, энергичный, ухоженный. Будто и не было нашего трехмесячного похода, проливных дождей с ледяным ветром, бессонных ночей, ложных тревог и всамделишных нападений, беспорядочной пальбы и снайперского отстрела верховых.
Будто не было и нашего странного разговора на подъезде к городу – о несостоявшейся подставе и грядущей опале.
– Доброе утро, господа. – Сегодня он был нарочито вежлив. – Как жаль, что ваше семейство продолжают преследовать неприятности. Что такое не везет и как с этим бороться…
– Нас, конечно, убивать не собирались, а только хотели припугнуть, – спокойно заговорил отец, впустив полицейских в дом. – Но я бы не стал называть хорошо спланированную и неплохо оплаченную акцию невезением.
– Все‑то вы знаете… – недовольно пробурчал инспектор. – И зачем только нас с постелей поднимали?
– Фамилии хотелось бы узнать и адреса, – тем же ровным шлосом отвечал отец. – А уж дальше мы сами разберемся.
– Так дела не делаются, – показав глазами на детективов с лисьими лицами, отрезал Бобров. – Коли маховик закрутился, все будет строго по закону.
Отец не стал возражать. Он подмигнул мне, стоящему на лестнице, которая вела на второй этаж, и я подмигнул в ответ. Из огня да в полымя… Вернуться из затянувшейся, почти самоубийственной экспедиции, выдержать изнурительный карантин и, попав наконец домой, тут же нарваться на бомбометчиков. Разве мог я предполагать такое, подъезжая на рысях к Кедрину?
Разгромленная гостиная произвела на троицу впечатление. Проныр детективов Бобров послал осматривать дом и сад, а сам уселся на плетеный стул на веранде, запахнул расстегнутую было шинель и, когда мы с отцом сели поблизости, заговорил тихо, но с нажимом – словно упорно вбивал нам в головы свою негнущуюся правду:
– К моему великому сожалению… По возвращении я обнаружил, что позиции и‑чу стали очень шаткими. И я настоятельно рекомендую не вступать в конфликт с властью в связи с этим нападением. Не устраивайте самостоятельных расследований. Тем более – самосуда. На сей раз я не смогу глядеть на ваши «проказы» сквозь пальцы. Я вынужден буду немедленно… – перевел дыхание, – арестовать вас и по завершении следствия передать органам правосудия, у которых на Гильдию испокон веку имеется огроменный зуб.
А сейчас – особо. Если найдется на кого свалить все кедринские беды, это сделают непременно и с большим шумом. Возможно, не обойдется и без губернских эмиссаров, мечтающих сделать карьеру, а значит, жаждущих крови. Города им не жаль – уедут, закончив командировку, и не вспомнят никогда. А тут потом хоть трава не расти… – Посмотрел на наши мрачные лица, и ему сразу стало легче. – Не играйте на руку мерзавцам. А я уж в свою очередь тоже постараюсь… – Инспектор не договорил.
– Мать честная! Это что такое?! – воскликнул детектив, осматривавший дом снаружи. – Идите сюда! Скорей!
Мы гурьбой вывалили из дверей и скатились по парадной лестнице. Долговязый «лис» махал нам рукой. На оконном стекле кухни обнаружились борозды – словно кто‑то алмазными резцами цапанул. У меня ледяной клешней перехватило горло, так что минуту было не вздохнуть. Отец, прищурившись зачем‑то, разглядывал оставленный ночным гостем след.
– Что скажете, мастер? – с любопытством в голосе осведомился господин Бобров.
– Если бы я не знал, что активный вервольф мертв, я бы решил… – Отец не договорил, с тревогой глядя на меня.
– Неужто еще один?.. – только и смог выдавить я из себя.

Глава девятая
Поцелуй Милены

Ночью я долго не мог заснуть – ворочался с боку на бок, мял подушку так и этак, все равно голову было не примостить. Впору выпить сонного настоя или читать самозаговор, пока не отключусь. Да вот тошно мне вдруг стало от этих наших штучек. Хотелось быть как все нормальные люди. Самому управлять своим организмом, не превращая его в оружие, которое, с одной стороны, может пулять аж на десять верст, а с другой – без смазки и порохового заряда чихнуть не способно.
Прошедший день был просто безумным – но не потому, что в доме копошились чужие люди, а телефон беспрерывно звонил. Главное – наша привычная, устоявшаяся жизнь полетела ко всем чертям. И пока семья не поняла, не прочувствовала, какова будет ее новая жизнь, не приспособилась к ней, у всех Пришвиных от мала до велика земля уходила из‑под ног, небо стало с овчинку и даже голоса как будто скрежетали напильником по жести.
Родовое гнездо Пришвиных было испоганено, и меня обуревало одно желание – отомстить, что бы там ни говорил наш доброхот Бобров. Убил бы, убил своими руками! Только бы дотянуться!..
Я ходил по дому мрачный, отец – с отрешенным лицом, мать – с озабоченным. Ей пришлось успокаивать всех по очереди – от захандрившего деда до хнычущего шестилетнего Андрюши, который не хуже взрослых ощущал воцарившийся в доме бедлам. И надо было вести хозяйство, как будто ничего не случилось, – жизнь продолжается, все хотят пить‑есть, жить в чистоте и порядке.
…Душно мне было сейчас в четырех стенах, больно. Порушенный, поруганный мой дом напоминал о ненадежности, шаткости, хрупкости всего того, что целых семнадцать лет мне представлялось незыблемым, вековечным.
Ноябрьская ночь была длинной, и порой начинало казаться, что не будет ей конца: холодное солнце примерзло к ледникам Западного Саяна и больше не вылезет из‑за верхушек реликтовых елей Заречья. Спасительное забытье пришло только под утро. Поглотило меня, опуская на усыпанное ракушками и поросшее гирляндами водорослей морское дно, где мертвы звуки и вечен покой, и тут же приснился странный сон.
Меня обнимала покойница. Она была белее первого снега и горела Снегиревым румянцем. Она была холодна, как костенеющий подо льдом родник, и жарка, точно раскаленная печка. Каждый миг она была другая. Я понимал, что это неправильно. Так не бывает с мертвыми. Они обязаны быть бестелесными, почти прозрачными, если уж умудряются просочиться в наш мир. Недаром же их мир тонок. И все же она была живее меня, живее всех в этом доме. Она не высасывала по‑вампирьи жизненные соки, а вливала их в меня, и сила моя крепла. Я по‑прежнему был неподвижен, но я чувствовал, я думал, я дышал.
Это была Милена. Кто же еще? Ее дух витал в моей комнате, он держал меня в объятиях, не отпуская ни на миг. И еще… Кажется, она что‑то шептала. Как ни напрягал слух, я не слышал Милену, ведь по‑прежнему был под водой. Губы ее шевелились беззвучно.
Уже утром, за завтраком, я вспомнил несколько ее фраз: «Любимый, оставь дома железо, возьми с собой дерево…»; «Любимый, не поднимай глаз, иди на ощупь…»; «Не бей его, не толкай и только говори, говори…».
В полдень отцу позвонили, и он, помрачнев больше прежнего, собрал взрослых в покореженной, но уже очищенной от обломков и тщательно выметенной гостиной, а потом объявил:
– Наши следопыты только что обнаружили штаб‑квартиру тайной организации «Дети вервольфа». Обстрел – их рук дело. Наш человек в префектуре сообщил, что из губернского управления пришло секретное распоряжение арестовать «детишек» и немедленно – под усиленной охраной – отправить в Каменск. Ни при каких обстоятельствах арестованные не должны попасть в руки Гильдии. Значит, нам нужно опередить сыскарей и… – отец задержал воздух в груди, оглядел нас и закончил фразу: – взять хоть кого‑нибудь живым.
– А если полиция попробует отбить у нас пленного? – спросил я, и самому стало не по себе.
– Стрелять в полицейских мы не будем. Пусть убивают нас, если рука поднимется. Но пленный должен быть вывезен. – И без перехода: – Иду я, дед, Игорь, Коля, Ваня и Сельма.
Значит, дома оставались только самые младшие: Андрейка и Вера. У матери глаза полезли на лоб.
– Детишек‑то зачем?
– Если мы сейчас проиграем… – Отец не договорил. На его лице мать смогла прочитать то, что не сумел бы понять никто другой, что было адресовано ей одной. – Победит либо семья целиком, либо… – опять умолк на полуслове.
Все вроде бы нам объяснил, однако на душе у меня осталась смутная тревога. Что‑то тут не так.
– Обещайте слушаться отца от и до, – ломким и хриплым голосом произнесла мама, и стало ясно, что дела семьи хуже некуда. – Иначе никуда не пущу.
И всем нам, включая деда (о‑го‑го!), пришлось торжественно поклясться на священных мощах Первопредка, которые хранятся в каждом доме и‑чу, что будем безоговорочно, с первой и до последней минуты… Деда тоже как бы записали в малые дети, а потому он кряхтел обиженно, но клялся – слишком хотелось помочь семье, тряхнуть стариной, показав этим молокососам, что такое настоящий охотник старой закваски!
Всего нас было двадцать пять человек. Кроме отца, ни одного старшего чина – молодняк с командирских курсов и‑чу да мы, свои, родные. «Боишься утечки?» – вертелось у меня на языке, однако спросить не решился. «Думаешь, свои же и подстроили?» Этот вопрос был еще запретнее. «Если уцепишься за кончик веревочки, потянешь, потом и сам будешь не рад?» Такими вопросами только себя самого изводить, душу мотать. Зато о бое предстоящем не думаешь и страха – шиш.
Я наотрез отказался взять с собой меч и огнестрельное оружие, хотя это было вопиющим нарушением только что данной клятвы. Однако, услышав мой рассказ о видении, отец согласился: пусть один из всех будет экипирован иначе – неизвестно, как повернется дело. Да и безоружным меня назвать было трудно: обоюдоострый охотничий кинжал, сделанный из учебного деревянного меча, десяток дротиков и духовое ружье с отравленными шипами верблюжьей колючки.
Младшим в нашем отряде было по четырнадцать. Коля и Ваня – двойняшки, но трудно найти менее похожих братьев. Соломенный блондин, высокий (меня почти догнал) и стройный, с шелковистой кожей цвета спелого белого налива, с нежным девичьим румянцем на щеках – и воронова крыла брюнет, коренастый, мускулистый крепыш, с темной кожей, словно бы покрытой вечным тюркским загаром.
У Коли глаза ослепительной голубизны, незамутненно чистые и кажущиеся слабому полу завлекательно томными. А потому они уже сводят с ума девчонок нашего квартала, хотя в глубине их таится хладное нордическое равнодушие. У Вани же глаза темно‑карие, в них навек поселились веселые бесенята с жаркого юга. И стоит бесенятам вырваться наружу, берегись: такое может братец учудить за пять минут – потом за неделю не расхлебаешь. Ваня… Меньше всего подходило это имя к его восточной внешности.
А главное – характеры. Это как лед и пламень… Коля с пеленок поразительно спокоен – в кого только уродился? Что бы ни происходило вокруг, его не выведешь из себя. Если упрется, ничем с места не сдвинешь, ровно скалу. Глубоко презирает всяческую суету, да и вообще спешку. Продумает свои действия заранее, спланирует каждую детальку, а затем бросается в драку – не остановишь… Юмор Коля вовсе не понимает, вернее, у него есть свой – одному ему понятный. Слов произносит немного, говорит веско; мало у кого возникает желание с ним спорить. Такому прямая дорога в Пальмиру – в Верховный Трибунал и‑чу.
Ваня, напротив, беспечен, порой отчаянно беспечен, способен рассориться вдрызг, даже стукнуть в запале, но при этом отходчив, а значит, тут же побежит извиняться, вымаливать прощение – и снова дружба навек. Он – великий проказник и выдумщик, душа компании. Но стоит Ване встретить достойного соперника, как он умолкает, уходит в тень, без боя уступая сцену другому. Многие девчонки считают его своим приятелем, но не воспринимают всерьез.
Ваня наш сломя голову мог броситься в рискованную авантюру, вроде похода в Гавриловские пещеры, потом сгу‑зать, в панике удрать, бросив всех, тотчас устыдиться и снова ринуться вперед. Словом, отчаянная храбрость соседствовала в нем с явной трусостью. Это человек настроения, и нипочем не узнаешь, какой кульбит выкинет на сей раз. Ненадежен – вот вердикт совета учителей. Немногие бы решились пойти с ним в разведку. Пока. Возможно, время его излечит.
Шли близнецы в середине строя, загороженные от всех напастей плечами и спинами опытных бойцов. Шли молча, хотя Ваньке страсть как хотелось с кем‑нибудь поговорить, – его распирали эмоции. Сестре Сельме велено было приглядывать за ними, что она и делала со всем тщанием, – надежней, добросовестней и ласковей ее среди младшего поколения Пришвиных не было. «Она у нас – чистое золото», – говорила мать.
Дед замыкал шествие. Он шел, расправив плечи, не кряхтел и не шаркал подошвами. Сегодня он чувствовал себя помолодевшим лет на десять, правда, перед выходом из дому ему пришлось выпить специальный настой для стариков и‑чу. Сначала настой вселяет силу и бодрость, но через сутки начинается отходняк, чреватый сердечными приступами и спазмами сосудов. Но иначе деду здесь нечего было делать.
Штаб‑квартира «Детей вервольфа» располагалась в заброшенном трехэтажном особняке атамана Булатовича, что нависает над рекой на скальном выступе берега. Как они проникли туда, не взломав запоров и не разбив ни единого стекла, и почему полиция игнорировала сигналы соседей, встревоженных появлением чужаков, – отдельный разговор.
В саду, окружавшем особняк, хорошо было играть в сыщиков‑разбойников. Заросли бузины сливались с зарослями сирени и декоративных кустарников. В чащобе ветки опутывал хищный вьюн, а мало‑мальски открытые места захватила двухметровой высоты крапива. Получилось что‑то вроде заграждений из колючей проволоки. Соседские мальчишки устроили здесь десяток потайных «лежбищ», где готовились к набегам за чужой антоновкой и белым наливом и зализывали раны после очередной вылазки.
Старый пруд превратился в зловонную яму, полную сине‑зеленых водорослей. Гнусный запах исчезал, лишь когда жижу сковывал лед. Беседки рухнули, их обломки, равно как и сломанные скамейки, еще несколько лет назад сожгли для сугрева ночевавшие здесь бродяги.
Прочесывать сад отец приказал пятерым молодым и‑чу. Остальные редкой цепью окружили дом. Отец поднялся по ступеням парадной лестницы. Подошел к массивной дубовой двери трехметровой высоты и, быстро пробормотав какое‑то заклинание, несколько раз стукнул позелене‑лым медным кольцом. В ответ из дома раздался скрипучий голос, мало похожий на человеческий, – так говорить могла несмазанная дверная петля, если бы умела:
– Уходите, откуда пришли. Здесь вам делать нечего.
– Мы пришли взять свое! – грозно пророкотал отец.
– Здесь нет ничего вашего. Что вы хотите забрать? – поинтересовался Скрипучий Голос.
– Ваши души, – негромко и без пафоса ответил отец и отступил на шаг, доставая из ножен свой легендарный меч Орлевик. С этим мечом мои предки сражались и победили в битве на реке Белой и при штурме Нового Итиля.
– Так возьмите их, – равнодушно произнес Скрипучий Голос. За этим равнодушием прятались, удивительным образом сосуществуя, вечная усталость и ядовитая издевка. Дверь сама собой распахнулась.
Разговор закончился. Началась работа. Отряд ворвался в особняк. Распахнутая дверь на мгновение показалась мне разинутой пастью чудовища, в которую мы лезем по собственной воле.
Не успели мы пробежать по темному замусоренному коридору и десяти метров, как враг нанес первый удар. Оружие вдруг мгновенно раскалилось в руках, и даже самые стойкие и‑чу побросали его наземь. Когда сталь начинает светиться красным, расплавленная кожа стекает с кистей рук. Только я обошелся малой кровью – чуток обжегся, расстегивая и срывая с себя ремень с латунной пряжкой.
Нет, здесь была не жалкая шайка разбойников, прикрывавшихся именем мертвого вервольфа и способных лишь убивать и грабить. В этом логовище засели люди или нелюди, на расстоянии управляющие мертвой материей. И кто знает, какими еще секретами они владеют?
Отец сильно пострадал, однако надежный самозаговор защитил его от невыносимой боли. От обожженных и лишившихся оружия бойцов теперь было мало толку, и все‑таки отряд шел вперед. Мы не имели права проиграть.
Впереди замельтешили серые фигурки. Они вынесли в коридор треножник, на котором размещалось нечто, укрытое расписным покрывалом. Мы только прибавили шагу – будь что будет. Шли по‑прежнему в полный рост, не пригибаясь, не вжимаясь в стены, веря своей интуиции, говорившей, что стрелять в нас не станут. Ведь одной пулеметной очереди хватило бы, чтобы добрую половину срезать в поясе. Верта‑нуть дугой: та‑да‑да‑да‑да – и как мишени в тире‑Серые разбежались, остался один. Воздел руки, словно молился, потом легким движением, будто невесомое, сорвал покрывало и бросился на пол. Хоть я и не следовал еще одному совету Милены – не смотрел в пол, но был настороже и успел зажмуриться.
– Земляная медуза! – крикнул запоздало.
Научное название земляной медузы – горгоноид малый, северный подвид. По сравнению с южным он слабоват, но может ослепить человека, будь тот хоть сто раз и‑чу. Горгоноиды – один из многих видов химер, расплодившихся в солончаковых болотах Центральной Азии. Не самый страшный, не самый многочисленный. Единственный вопрос: каким образом он сюда попал?
Первый ряд бойцов, поглядевших на сияющий лик медузы, упал как подкошенный. Болевой шок и мгновенная потеря сознания. Почище «кедрача» будет… Пришвины шли в середине отряда и потому уцелели. Это было единственное, но безоговорочное условие матери – отцу вместе со стариком и детьми первым в полымя не соваться. Пришлось Федору Ивановичу дать клятвенное обещание, а обещания свои батя никогда не нарушал.
Ни один из бойцов больше не смотрел вперед – только в пол, но никто и не двигался с места. Каменные плиты вдруг болотно заколыхались под ногами. Отныне это была топь, а не твердь. И‑чу вжимались в стены, пытались нащупать трещины в штукатурке и даже хватались друг за друга.
– Это морок, – спокойно произнес отец. – Под нами – по‑прежнему твердый пол.
Без толку. Бойцам было жутко, они не решались ступить в каменную трясину.
– Трусы! Тошно на вас смотреть! – Звучавшее в его голосе презрение могло испепелить заживо. – Неужто самозаговор позабыли?
Наконец бойцы справились с этим немыслимым для и‑чу страхом. Надо было идти дальше.
Отец решил показать личный пример. Но как же данное матери слово?.. Он посмотрел на нас, кровных своих, молча спрашивая нашего разрешения. Заглянул в глаза каждому, и каждый взятый на дело Пришвин молча ответил ему: «Разреши пойти мне!»
– Поклянитесь матерью, что ничего ей не скажете, – наконец вслух произнес отец.
– Клянусь, – первым буркнул я.
Следом за мной остальные Пришвины выдавили из себя это слово, силком заставляя подчиниться сжатые губы. И тогда отец шагнул вперед. Покачнулся, едва не потеряв равновесие, поднял ногу для второго шага, и тут невидимая глазу трещина в полу раскрылась, оглушительно хлопнув и выплюнув облако зеленоватого едкого пара. На протяжении десяти саженей неведомая сила разломила и вздыбила плиты, разбросала к стенам коридора, словно куски картона.
Отец успел отшатнуться, и раскаленный пар его не задел. Путь в недра особняка Булатовича был перекрыт. Отряду пришлось отступить, унося ослепленных бойцов. Нужна переправа.
Я один замешкался, с помощью зеркального полушария следя за непонятной суетой серых фигурок в глубине коридора. А когда собрался уходить, уцелевший позади пол с грохотом начал дробиться. Страха я тогда не испытывал – только странное чувство нереальности происходящего. Ощущение было: если уж совсем прижмет, ущипну себя за бок посильней – и проснусь.
Падать в образовавшуюся дымную дыру, полную мерцающих зеленых огней, не хотелось. Я цеплялся за стену, пытаясь удержаться на карнизе, который становился все тоньше. Кусок пола откалывался кусок за куском и, кувыркаясь, рушился в дымно‑зеленую бездну. Я вжимался в камень, словно надеясь с ним срастись.
– Потолок! – крикнул мне отец. И‑чу отходили – взбесившийся пол гнал их все дальше. – Лезь наверх!
Потолок… Я же не человек‑муха. Вытянув руки, я ухватился за едва заметный карниз, идущий по стене на высоте сажени. Здорово! Если под ногами останется хотя бы узенький уступчик, можно дождаться помощи. По стене заструились тоненькие трещины, под ногами крошилась известка, ссыпаясь вниз. Не слишком быстро – так, чтобы я успел испытать смертельный ужас. Сколько времени в моем распоряжении? Минута? Две?
Я с надеждой глянул на потолок. Можно ли взобраться? Чего там только не было: люстры с разбитыми плафонами, крюки и цепи, свисающие жгуты проводов, какие‑то веревки и канаты, вековая паутина. Все это было покрыто толстым слоем пыли.
Выбора нет. Я измерил глазами каждый вершок траектории моего предстоящего забега‑запрыга, тщательно укладывая в памяти каждый изгиб стены, выступ и впадинку, каждый крюк потолка, хотя в любое мгновение я мог полететь в бездну.
Пора! Держась за верхний карнизик, я оттолкнулся что есть сил от уступчика и побежал по стене, быстро‑быстро перебирая руками и ногами. Подо мной оторвался кусок штукатурки и ухнул к разгорающимся зеленым огням. Я бежал вверх по стене, а закон всемирного тяготения равнодушно взирал на мою акробатику. Скорость моя была достаточно велика, и, падая вниз под действием силы тяжести на локоть, я успевал за это время пробежать два, выиграв очередной отрезок стены.
Остановился я, ощутив, что обеими руками прочно за что‑то держусь. Это были пыльные крепления бронзовой люстры с побитыми плафонами. Сердце мое стучало, как отбойный молоток, и, казалось, вот‑вот выскочит из груди.
Почему я тогда двинулся вперед – на верную смерть, а не назад – к своим? До сих пор не пойму. Идиотская гордость, желание отличиться, бешеная жажда мести? Все это вроде бы не про меня. Я не выбирал направление, оно определилось как бы само собой. Меня вела моя планида.
Двигаться по потолку, цепляясь за его многочисленные висюльки, было делом техники – акробатика входит в обязательные дисциплины и начальной, и средней школы и‑чу. К тому же я имел первый разряд по скалолазанию и моток альпинистского троса в кармане.
Продвигаясь вперед над огнедышащим провалом пола, я не смотрел вниз, и мне не было страшно. Я знал, что не сорвусь, если только меня не попытаются сбросить. Я уже преодолел полсотни саженей – особняк как будто разрастался, люстр, крюков и цепей становилось все больше. Однако я двигался быстрее, чем удлинялся коридор, и скоро, очень скоро опять смогу почувствовать под ногами твердую почву. Правда, там горгоноид – но что мне мешает проскочить дальше? Внезапно я услышал: кто‑то движется мне навстречу. Проклятие!..
Я оседлал мощную бронзовую люстру, на всякий случай привязался к ее крюку и стал ждать. Этот кто‑то пыхтел паровозом, стонал, создавая впечатление полной беспомощности, но я был уверен, что все – игра, попытка задурить мне мозги. На самом деле он был опасен. Смертельно опасен.
Тщетно напрягал я зрение, пытаясь углядеть в сумраке, среди густых черных теней и зеленых отсветов огня, приближающуюся фигуру, хотя звуки становились все громче. Сопит, пыхтит, стонет. И вдруг утих. Мой противник остановился неподалеку, однако я его по‑прежнему не видел. Вот так так… В чем дело? Морок застит глаза? Или на самом деле передо мною никого нет? Меня пытаются испугать и остановить в десяти шагах от цели?
Неизвестный снова двинулся вперед, и через мгновение я получил ощутимый толчок в лоб, так что пребольно стукнулся темечком о здоровенный крюк, на котором висела люстра. Ничего себе фикция!.. Враг оказался невидимкой – вот и попробуй с ним сразиться. Сразиться и победить.
Любое серьезное ранение будет смертельным: сорвешься вниз – сгоришь заживо. Огонь, рвущийся из подвалов особняка, хоть и не душил дымом, не поджигал здание, мог в один миг спалить не то что сопленосого и‑чу, а целую роту Истребителей Чудовищ.
Крепче уцепившись за цепь, я наугад махнул кулаком. Попал! Невидимка охнул, фыркнул разбитым носом – и чем‑то распорол мне ухо. Может, пикой, а может, кинжалом. Хотя какая разница?..
Я снова попытался его достать, но промахнулся. Кулак, вошедший мне в солнечное сплетение, остановил дыхание. Затем враг рубанул по цепи, звено из закаленной стали лопнуло, как стекляшка, люстра рухнула вниз, и я тоже полетел в пылающее чрево особняка. Ой!!! Страховочный трос удержал меня в метре от огня.
Я был жив! Только потерял духовое ружье. Болтался в воздухе, пятки начинало припекать. Ухватившись руками за трос, я стал раскачиваться, чтобы подлететь повыше и схватиться за что‑нибудь торчащее из потолка. Лишь бы вражина не перерубил трос!
И тут я услышал скрип разрезаемого троса. Ч‑черт!.. Я тотчас отвязал его от пояса и, оказавшись в крайней точке маятника, выпустил трос из рук. Я летел вперед и вверх. Обрезок троса за моей спиной падал в зеленый огонь. А я взлетал, не ведая, смогу ли ухватиться за что‑нибудь или чуть позже последую за ним.
Время замедлилось. Наверное, раз в десять. Это значит, скорость реакции у меня выросла во столько же раз. Потом мышцы отыграются сполна: часами будут ныть и отказываться работать. Но это потом. Если уцелею…
Я летел над огненными волнами, и руки мои тянулись, они вытягивались, как телескопическая труба, пытаясь дотянуться до чего‑нибудь материального впереди или над головой, но не доставали. Мимо, мимо, мимо! Поначалу взлетев вверх и едва не врезавшись в голый потолок, я начал снижаться. Языки пламени, переливающиеся всеми оттенками зеленого, казались страшней обычного огня.
– Шайтан! – прошипели сзади под потолком.
В то же мгновение я почуял: впереди что‑то есть. Успел сгруппироваться и в неуклюжем подобии сальто схватился за конец свисающего с потолка стального каната. Пальцы резануло болью. Их словно рванули из кистей, одновременно сунув в огонь.
Едва удержался. Ладони располосовали острые как бритва заусеницы. Больно! Пальцы вот‑вот разогнутся и отпустят канат. Но я научен справляться с болью! И в один миг я ее отключил.
Я подтянулся, а потом, уцепившись покрепче руками, перекувырнулся вниз головой, ногами обвил канат. Нужно опять раскачаться и подлететь к темнеющей в четырех саженях люстре с шестью бронзовыми чашечками цветов.
Враг вновь устремился ко мне. На сей раз он не притворялся рохлей, а легко и беззвучно перебирался с одной висящей под потолком штуковины на другую. Лишь изредка его пика звякала, коснувшись очередного препятствия. Я засек его по звуку и больше не выпускал «из виду».
Я раскачивался и напевал про себя: «Коси, коса, пока роса…» Привязалась строчка. И когда до невидимки оставалось сажени две, я разжал руки, удерживаясь намертво сплетенными ногами. Руки мои взметнулись, но не к бронзовой люстре, а навстречу готовому ударить меня врагу. И они не были пусты – мое деревянное оружие, надежно закрепленное на теле, уцелело во всех этих прыжках.
Учебный кинжал я нацелил на звук вражеского дыхания. И чуть не промахнулся. Острие пробороздило щеку невидимки. Он отшатнулся и выронил пику. Звякнув о стальной канат, пика ухнула в зеленое пламя. В следующую секунду я понял, что врага здесь уже нет. Он улепетывал по потолку, направляясь в глубь особняка – туда, откуда и появился.
Только с четвертой попытки я сумел ухватиться руками за люстру, перебросил на нее ноги, а дальше все было просто… Я догонял невидимку, делая два прыжка там, где он успевал лишь один. Еще пяток скачков – и я истреблю очередное чудовище, удлинив послужной список.
Позорно удирающий враг неожиданно развернулся и прыгнул навстречу, когда я меньше всего ожидал атаки. Окованный металлом носок сапога с размаху ударил мне в грудь. На конце его был длинный шип, и, кабы не защитивший амулет, лететь бы мне вверх тормашками, роняя красную пену из пробитого легкого.
Я сумел уцепиться за ржавый крюк и не упал. А когда враг хотел ударить во второй раз, я взмахнул рукой с деревянным кинжалом… Есть!!! Невидимка разжал руки и молча полетел вниз. Звякнув, грохнулся об пол и больше не издал ни звука. С моего противника стала «стекать» невидимость. Но мне некогда было ждать и смотреть. Плевать, какой он природы. Главное, что он – готов.
Я еще продвинулся на пять саженей и спрыгнул на пол. Ослепляющая людей земляная медуза осталась позади. И адский пламень тоже. Под ногами – наитвердейшая твердь, хладный камень, и радости моей не было предела. Радовался я ровно десять секунд, а затем меня атаковали.
Серые выскакивали из многочисленных дверей, полосуя воздух стальными когтями: у каждого была надета боевая перчатка.
Это были полулюди‑полукрысы: ростом с полсажени, бесхвостые, с длинными лицами и полными острых зубов ртами. Скошенные лбы, бусины красных глаз, шерстистые уши… У них были сгорбленные фигуры. Они ходили и даже бегали как бы на полусогнутых.
Один за другим метал я свои дротики, и ни один не пролетел мимо цели. Я работал словно великолепно отлаженная машина, не сделал ни единого лишнего движения, сейчас я жил боем, и только им. Когда я истратил девять дротиков, я бросился на Серых, используя десятый как копье и дубинку.
Чтобы уберечься от их когтей, нельзя было подпускать Серых слишком близко. И я показал класс рукопашного боя: мой дротик и опрокидывал Серых на пол, ломая челюсти, руки, шеи. Крысолюди кидались на меня с нескольких сторон разом. Я крутился, нанося удары, отталкивался от стен, как мячик, и снова бил, никогда не добивая, – на это не было времени.
Поверженные тела Серых устилали мой путь в недра особняка Булатовича. К концу боя мои лодыжки и икры были испещрены порезами, а сапоги годились лишь на свалку. Если бы Серые предварительно смазали стальные когти ядом, я бы уже сдох или корчился в судорогах у крысиных ног.
Я обнаружил Центральную камеру – не могу назвать ее комнатой. Она представляла собой куб и была обшита толстыми листами метеоритного железа, расписанного непонятными знаками. Дверь в камеру была распахнута. На груде роскошных персидских ковров, заменявшей пьедестал, стоял трон. На сиденье помещалась золотая клетка с чудесными белоснежными мышами. Все они были мертвы. У подножия трона на коврах вповалку лежали несколько человек в черных сюртуках. Животы у них были распороты в самурайском ритуале харакири. Трупы еще не остыли. Делать мне здесь было нечего.
Когда я вышел в коридор, зеленый огонь успел потухнуть. Поредевший и потрепанный отцовский отряд дружно стучал найденными в особняке молотками, наводил переправу через зияющий в полу огромный провал. И‑чу разобрали полы в нескольких комнатах и теперь сколачивали из досок что‑то вроде штурмовых мостков.
По каменным плитам тянулся мокрый след, который вел к вентиляционному отверстию в стене. Пока мы дрались, горго‑ноид ухитрился спуститься с треножника и уполз в безопасное место. Теперь наверняка забился в укромный уголок между перекрытиями и выжидает, когда из дому уберутся чужие.
– Сынок! Как ты там?! – закричал при виде меня отец. Видок у него был неважнецкий. Похоже, батя успел меня похоронить.
– Терпимо! – крикнул я в ответ. – Тут все мертвы. Но я ничего не понимаю…
– Одна голова – хорошо, а десять – лучше. Как‑нибудь разберемся. – Отец приободрился и говорил почти весело. У меня отлегло от сердца.

Глава десятая
Шестиголов

Переправа удлинялась медленно. Но еще полчаса – и я смогу перепрыгнуть на тот «берег» и воссоединиться с отрядом. Снова скакать по потолку, хоть бы и навстречу своим, не осталось сил.
Все было хорошо. Мы победили. Малой кровью. Но я не испытывал радости – вместо нее росла тревога. Я был уверен: дело еще не кончено.
Стук молотков не смолкал, с каждой минутой родные лица становились чуть ближе. А тревога моя росла и росла. Спиной я почувствовал холод, исходящий из Центральной камеры. Возвращаться туда было страшно.
– Пойду погляжу, – пересилив себя, крикнул я нашим.
Еще в коридоре я понял: в камере, где оставались одни трупы, кто‑то копошится. Но я, как и любой и‑чу, отлично знал, что в мире нежити смерть далеко не всегда окончательна и необратима. Мертвые способны напасть, порой убивая гораздо лучше живых.
«Если дело швах, сразу рвану назад, поближе к своим», – решил я и заглянул в камеру. В золотой клетке плясали и бились белоснежные мыши‑красавицы. Они снова были живей живых. И мертвецы в черных сюртуках больше не лежали у подножия трона. Пока я глазел на возведение спасительного моста, они успели сползтись в кучу. И теперь она ритмически содрогалась, словно всех этих людей одновременно охватила агония. Но я понимал: это была не смерть, а рождение. И кто должен появиться на свет?
Я всей кожей ощутил: надо немедля драпать, или будет поздно. Однако ноги приросли к полу. И тело сковано пятипудовым панцирем – ни рукой двинуть, ни спину разогнуть. Взгляд мой был словно пришпилен к пульсирующему переплетению мертвых рук и ног. Рождалось сверхсущество, и все живые существа низшего порядка, включая человека, попадали под его контроль.
– Ну что там?! – встревоженно закричал из коридора отец. – Чего застыл? – Он видел мою неподвижную фигуру в дверях Центральной камеры.
Я проглотил вставший в горле ком и севшим голосом заговорил – медленно, делая частые паузы. Приходилось копить силы, чтобы преодолеть оцепенение, которое сковало мое тело.
– Меня привязало… Не уйти… Здесь все переменилось… Скоро родится… – Начиная фразу, я еще не знал, что может получиться в результате этих жутких родов. Но тут в памяти всплыл рисунок из учебника «Некрозоологии», и я закончил: – шестиголов.
– Господи! – вырвалось у кого‑то из бойцов.
– Цыц! – рявкнул отец. Потом крикнул мне: – Мы сейчас придем! По висячему мостику. Только не молчи – засосет. Я буду рассказывать, что мы делаем. А ты – что видишь… На потолке полно крюков. Кидаю кошку… Р‑раз!!! – Звякнуло в коридоре. – Мимо! Подтягиваю трос… Два!!! Зацепил!.. Что там у тебя? Говори!
Трещала ткань лопающейся от напряжения одежды. Куча облепленных слизью тел превращалась в коллективное чудовище. Организмы срастались одновременно в десятках мест: колени – с лопатками, локти – с затылками, животы – с икрами.
Малый шестиголов образуется при слиянии шести мертвецов. Это сборное существо второго порядка. Накапливая черную ментальную энергию и выстреливая узко сфокусированным пучком, оно может выжечь мозги одному человеку, максимум – двум. Распыляя ее широким фронтом, чудовище способно подавить волю трех‑четырех.
Большой шестиголов – существо третьего порядка – получается из 66 трупов. Он может победить целый отряд и‑чу. Следующий шаг – великий шестиголов. Для его возникновения требуется уже 666 человек. Он принадлежит четвертому, и наивысшему, порядку. Считается, что после его рождения наступит Конец Света, ибо великий шестиголов – одно из воплощений Сатаны. Правда, до сих пор Гильдии всякий раз удавалось вовремя оборвать процесс родов, и потому никто доподлинно не знает, чем все может закончиться.
– Частота пульсации растет… Все перепуталось… Не разобрать… где ноги, где руки… – Я заставлял себя говорить. Открывать рот было все труднее. Хотелось лечь на пол, сжаться в комочек и молча глядеть на роды. Самые главные роды на Земле. – Вижу… Здоровенная волосатая голова… Глаз нет, носа тоже… Ни рта, ни ушей… Волосатый шар… размером с баул…
Отец долго не подавал голоса. Из коридора доносились чертыханье, топот, странный треск.
Убить малого шестиголова в принципе возможно – он вещественен и имеет сердце и мозг. Но хотя ни одну пулю из автоматной очереди ему не испепелить, он наверняка успеет поразить разум стрелка. В любом случае у нас не осталось ни одного орудия убийства, кроме собственных мускулов и мозгов.
Бороться с шестиголовом надо, используя его же собственное оружие, то бишь соединяя усилия максимального числа и‑чу. Ведь сила этого чудовища не в числе голов (в конечном счете у него останется одна), а в количестве поглощенных им сознаний.
Для этого нужна хорошо сыгранная, слаженная команда единомышленников, имеющая за спиной годы специальных тренировок. Или – еще лучше, а главное, проще – собрать Истребителей Чудовищ, связанных кровным родством. Тогда контакт разумов возникнет сам собой.
В каждом семействе и‑чу существует обязательная процедура объединения. Ежедневно перед обедом, сев за стол, по команде главы семьи все чада и домочадцы (за исключением младенцев и немощных стариков) закрывают глаза и молча сидят несколько минут. Странное зрелище для постороннего глаза. Миряне ошибочно полагают, что так и‑чу молятся своему таинственному богу Логосу. А мы просто‑напросто тренируемся, приводя к единому знаменателю «пульс» нашего мышления.
Новорожденный шестиголов желал расти дальше. Он приказал всем существам низшего порядка двигаться к нему. И мне тоже. Пол как будто начал крениться; и, чтобы не упасть, мне нужно было бежать под уклон – все быстрее и быстрее… Собрав последние силы, я удержался от первого шага к «трону».
– У нас сложности, – наконец заговорил отец. Голос его отчего‑то стал тише. Я не сразу понял, что он отдалился. – Огонь опять вспыхнул, и мостки занялись. Так что мы отступили немного. Сейчас попробуем, как ты, – по потолку. Потерпи еще немного. Потерпишь?
«Да», – хотел я ответить, но не смог – из груди выдавился один лишь хрип. Мое погружение ускорилось. Срывая ногти, я цеплялся за косяки двери. Пытался удержаться на пороге, а шестиголов, не сходя с места, тянул и тянул меня к себе.
– Внучек! – услышал я слабый голос деда. – Пока молодые обезьянят, мы с тобой будем разговаривать. Ты только отвечай – не молчи.
Я был согласен и кивнул ему мысленно. Но разжать губы уже был не в силах.
– Ты слышишь меня?! – закричал он в испуге. Я слышал, однако за две минуты молчания разучился говорить.
– Иго‑ре‑ок!!! – вопил дед, надсаживаясь. – Отзовись!!!
Тут я вспомнил о существовании самозаговоров и прочитал один. Ощутил, как мир вокруг меня вместе с проклятым шестиголовом размывается, будто в дрожании раскаленного воздуха, и растворяется в ничто. Остается лишь моя собственная голова, гортань, голосовые связки, рот. Я напрягся так, что судорогой свело мышцы шеи, и заговорил. Заговорил, быстро нанизывая бусины слов на нитки предложений, – сперва едва слышно, затем громче и, наконец, в полный голос:
– …короткие, крепкие щупальца. – Голос мой пробился сквозь стену немоты, зазвучав с середины фразы. Значит, первые слова я проговаривал мысленно. – Вроде осьминога. Сбился со счета. Должно быть двадцать четыре конечности. Верно?
– Точно так, – отозвался дед с невероятным облегчением. – Когда шестиголов пойдет на второй виток, они начнут срастаться, пока не останется восемь штук.
«Впятером мы его не осилим, – вдруг сообразил я. Мысли мне в голову приходили по одной. – Бесполезно пытаться. Только зря дети погибнут». И я закричал во всю глотку:
– Не ходите сюда! Это смерть!
– Не волнуйся – наши скоро будут, – успокаивал меня дед.
– Мать не переживет, если мы все!.. Вернитесь! Мать не переживет!
Дед не ответил. Потом я услышал далекий голос отца:
– Теперь ты, папа.
– Не дури! Я не полезу! – возражал дед. – Мне не перебраться. Пусть идет кто‑то из бойцов. Они что, с ума посходили?
– Нам нужен шестой – иначе Игорь погибнет. А от парней толку мало – чужие они. Мы тебя подстрахуем.
– Не мели чепухи. У меня суставы не гнутся. Я свалюсь в огонь.
– Я тебя понесу.
– Надорвешься, – убеждал дед. – Уж лучше я сам…
– Ребятки, помогите взгромоздить этого бегемота на спину.
– Паршивец! Я тебе покажу бегемота!..
Мне стало страшно. Чтобы нести на себе старика, отцу потребуются все силы. Как он сможет скакать по канатам с удвоенным весом? Малейшая оплошка – и оба рухнут в адский пламень. Помоги им, Логос!
Надело отправились шестеро Пришвиных. Ровно столько, чтобы справиться с чудовищем. Неужто отец знал о предстоящем рождении шестиголова? Иначе зачем ему тащить с собой старых и малых? От старика и детей в бою мало толку. А если не знал и лишь смутно предчувствовал, то как сумел убедить маму?.. Именно блестящая интуиция и выделяет цвет Гильдии из общей массы и‑чу – просто хороших бойцов.
Отец с дедом прекратили спорить – под потолком не до того, – и меня снова потянуло к шестиголову. И тогда я вспомнил третий совет Милены: «Не бей его, не толкай, а только говори, говори…» Я начал читать заговоры против химер лесных и болотных – заговоры против шести‑голова, как назло, вылетели из головы. Похоже, само чудовище и выветрило мне мозги.
Вскоре я сбился и понес какую‑то чепуху, все чаще выкрикивая: «Чур! Чур меня!» Тем временем на уцелевшую часть пола за моей спиной один за другим спрыгнули юные Пришвины. Спрыгнули со стуком и скрипом – еще не научились передвигаться бесшумно. Первой была сестрица Сельма. За ней – Коля. Третьим был Ваня. Я определил это на слух.
– Не подходите к двери! – закричал я. Однако в Сельме и детях еще жила вера во всемогущество отца.
– Не бойся! Сейчас придет папа, и все будет хорошо. – Желая успокоить, сестра шагнула ко мне.
Я по‑прежнему стоял, вцепившись в косяки немеющими от напряжения пальцами. Если отпущу, мне конец. Больше ухватиться будет не за что.
Сельма прижалась к моей спине и погладила по плечам. Таких телячьих нежностей между нами прежде не водилось. Разве что десять лет назад, когда Сельма заболела комариной знобеей. Мать тогда тоже свалилась – ее забрали в больницу. Отец с дедом были в походе, и мне пришлось выхаживать сестренку целых две недели.
Я сразу же обмяк – до того мне стало хорошо, приятно, спокойно… Я снова был не один. Я был дома. Среди своих. Близнецы просунулись у меня под руками. Оказавшись впереди, они дружно закричали (видно, дед их научил):
– Ну‑ка спрячься, лихо! Чтобы было тихо! – И много другой ерунды, однако ритм жутких родов сбился: «щупальца» распрямились, став врастопырку.
Коля и Ваня принялись вынимать из безразмерных мальчишеских карманов обломки штукатурки, камешки, болты и гайки и швырять их в шестиголова. Всякий раз «снаряды» летели мимо – чудовище без труда отводило стрелкам глаза. Зато я получил передышку – ему стало не до меня.
– Мы идем! – надсадным голосом крикнул отец, но был он еще далеко.
– Погаси‑ка очи! – сменили заговор близнецы. – А не то схлопочешь!
К несчастью, этот заговор не помог. И вот мои младшенькие застыли впереди меня, прикованные взорами к чудовищу. Я не мог понять, почему шестиголов до сих пор не поглотил нас. Но потом я услышал за спиной какое‑то шебаршение и истошный вопль Сельмы:
– О‑о‑ох!!! Го‑осподи! – Она вцепилась в меня. Потом на предплечьях я обнаружил десяток синяков.
Скорченные серые тела поползли в камеру, энергично работая короткими лапами. Они обтекали нас и тут же снова смыкались в единый поток. Сельма ногой отбросила одно из ползущих тел. Труп упал на спину, судорожно задвигал скрюченными руками‑ногами – будто опрокинутый жук, – перевернулся на живот и двинулся дальше.
Сейчас в коридоре были десятки мертвых крысолюдей, по сравнению с ними живые люди – слишком жесткая пища. Шестиголову гораздо легче употреблять готовые трупы.
Чудовище не пыталось испепелить наши мозги. Это по человеческой логике надо сначала убить врага, пусть и небоеспособного, а уж потом приниматься за еду. Но разум шестиголова спал – главенствовал инстинкт разрастания. Чем быстрее чудовище будет расти, тем скорее станет неуязвимым.
Преодолев порог и вскарабкавшись к подножию «трона», Серые прилипали к шевелящемуся клубку тел и вскоре сливались с ним в единое целое. Шестиголов рос. Я пытался считать проползающих мимо мертвецов. Десять… Двадцать… Тридцать… Значит, у него стало тридцать шесть мозгов.
Порой из коридора, перекрывая шуршание ползущих мертвецов, раздавалось звяканье цепей и скрип канатов. Затем я расслышал хриплое отцовское дыхание. Старшие Пришвины приближались.
Последние трупы крысолюдей миновали дверь. Вскоре шестиголов примется за нас. Четыре лакомых куска ждут своей очереди…
– Ну вот и все в сборе! – бодро провозгласил отец, опустившись из‑под потолка на каменные плиты. Как будто не скакал только что с каната на канат, таща на себе лишние пять пудов живого веса.
Я дождался отца и понял, что спасен. Стало так легко и радостно, как было со мной лишь однажды. В десятилетнем возрасте я заблудился в тайге. Отец нашел меня в кромешной темноте. Продравшись сквозь бурелом, вышел на полянку, воскликнул: «Вот ты где!» – подхватил меня на руки, прижал к груди. Я не плакал, а только молча обнимал его за шею.
Близнецы не завопили от восторга – значит, совсем закаменели. Сельма чуть ослабила хватку, но плечи мои не отпустила – все еще искала во мне защиту. Дед позади хрустел суставами, разминая затекшее тело. Отец протиснулся мимо нас в Центральную камеру, достал из ременной сумки темно‑зеленый кристалл размером с кулак и положил у ног, отгородив семью от шестиголова.
– Мы должны взяться за руки. Вы мне откроете себя, и я соединю нас. Не бойтесь ничего. Это не больно и не опасно.
– Я готов, – сказал дед.
Из четверых младших Пришвиных только я один шевельнул рукой, да и то совсем чуток.
– Просыпайтесь! Живо! – закричал отец. Не помогло. Он стал трясти близнецов за грудки, едва не вытрясая душу. Без толку.
Последние серые трупы приросли к шестиголову. Белоснежные мыши в золотой клетке снова пришли в неистовство. Сейчас он примется за нас… Власть чудовища надо мной усиливалась с каждой секундой. Невидимый пресс давил мне в спину, толкая вперед.
Мальчики сдались первыми и, взявшись за руки, медленно двинулись к шестиголову. Отец начал лупить их по щекам. С тем же успехом можно было хлестать мраморную статую. Они не ощущали боли. Пальцы мои соскользнули с косяков. Н‑не‑ет!!! Ноги будто сами собой зашагали вперед. Сельма шла следом, не выпуская моих плеч.
Отец встал у нас на дороге, пытаясь не пустить к «трону». Близнецы натолкнулись на него и скользнули вправо и влево, желая обогнуть. Он в отчаянии одного за другим отшвырнул нас к двери. Поднявшись на ноги, мы тотчас возобновили свой марш, упорные, как заводные куклы. Внезапно я понял, что отец сам – очень медленно, почти неощутимо – но тоже сдвигается к огромному существу, колыхающемуся у подножия «трона».
Не вмешайся дед, нам пришел бы конец. Как видно, Иван Сергеевич когда‑то уже имел дело с шестиголовом, потому что, ворвавшись в Центральную камеру, он крикнул:
– Секстэра некрос!!!
Оглушительно хлопнул в ладоши и дунул изо всех сил. В воздухе возникло и устремилось к чудовищу облако черного едкого порошка. Пытаясь увернуться от него, шестиго‑лов дернулся, встал на дыбы. Огромное тулово было слишком неуклюжим. Порошок оседал на его страшную лысую голову, и кожа начала куриться дымками, как будто ее облили царской водкой.
– Му‑а‑у!!! – взревела Центральная камера. Рев этот обрушился на нас, ударил по барабанным перепонкам.
– У‑а‑у!!! А‑у!!! У!!! – дробилось эхо, а шестиголов ворочался у подножия «трона», словно пытаясь вырваться из охваченной болью плоти. Не имея рта, он не мог кричать. За него вопил особняк.
Нас отпустило – мы снова могли управлять собой. Сво‑бод‑ны! Но радоваться было некогда. Дед гаркнул:
– Слушай мою команду! Стройсь!
Мы выстроились в цепочку, тесно прижавшись друг к другу. Впереди, с кристаллом в руках, встал отец, затем я, Сельма, близнецы, а замыкал цепь дед. Вспомнилась детская игра в «паровозик». Сейчас, двигая в такт согнутыми в локтях руками, мы тронемся в путь под дружное «чух‑чух‑чух!».
– Федя, ты готов?
– Да.
А потом отец сделал что‑то, и мы слились в единое целое. Мы одновременно чувствовали все, что чувствовал каждый из нас, мы одинаково воспринимали окружающий мир, складывая в уме шесть разных его картин. Это незабываемое ощущение соединенности не оставляло меня еще несколько недель.
За те минуты, когда мы были одним существом, я узнал своих близких лучше, чем за всю предыдущую жизнь. У нас не осталось друг от друга секретов. Я понял в отце и деде многое, чего доселе понять был не в силах.
Шагая в ногу – как сороконожка о двенадцати пятах, – мы двинулись к «трону». Шестиголов успел оклематься. Нас до костей пробирал наведенный им озноб. Сейчас мы были на равных: шестерик против шестерика. Если бы нам противостоял полноценный большой шестиголов, на полу уже давно бы корчились, пуская слюни, шесть безмозглых тварей. Но ведь ему пока голов не хватало.
Я/мы прорезали напряженное, яростно сопротивляющееся пространство Центральной камеры, будто ледокол, рвущий ледяной затор на реке. Боевой логический кристалл, который я/мы несли в вытянутых руках, коснулся вражьего тела и с шипением стал прожигать в нем дыру. Чудовище беззвучно взвыло, и стены отозвались бешеным ревом. Оно вдруг подпрыгнуло, будто невесомое, и исхитрилось выбить темно‑зеленый многогранник из отцовских/наших рук. Кристалл взлетел под потолок и, стукнувшись об пол, рассыпался на мириады мельчайших осколков.
Но я/мы и не думали отступать. Протянули вперед руки и, отшвыривая панически замолотившие воздух конечности шестиголова, дотянулись до огромной лысой головы чудовища, схватились за нее и стиснули что есть сил.
На миг я/мы ощутили разнобойное биение десятков его сердец. Я/мы услышали беззвучный вопль смертного ужаса – вопль всех тридцати девяти некогда живых существ, чью последнюю надежду быть мы должны уничтожить. Спустя мгновение меж отцовских/наших ладоней прошел электрический разряд, и колоссальное, не успевшее окончательно сформироваться тело чудовища забилось в конвульсиях.
Нас едва не сшибло с ног. Я/мы покачнулись, навалились на шестиголова, еще сильнее сжимая его голову. Струйки пахнущей мускусом жидкости брызнули во все стороны, облив стоявшего впереди отца. Разряд ударил снова. Огромное тулово обмякло, раскатилось грудой соединенных тонкими тяжами тел.
«Уловка! – пронеслось в моем/нашем мозгу. – Он еще жив!» Ударил третий разряд. Чудовище взорвалось. Вспышка черного пламени. Я/мы рухнули на пол как подкошенные.
Чернота… Сознание вернулось ко мне лишь через несколько минут. Мое собственное сознание. Мы снова были свободны друг от друга. Неподалеку лежали тридцать девять мертвецов – людей и крысолюдей. А в золотой клетке дымились обугленные останки белоснежных красавиц мышей.
Инспектор Бобров, незнакомый мне поручик Особой стражи и конвой из десяти человек стояли у дверей особняка Булатовича. Ждали, когда мы появимся. Лицо инспектора было мрачно, он жевал верхнюю губу и время от времени, слегка морщась, почесывал шею под тугим стоячим воротником тужурки. Поручик тоже был мрачен, левой рукой он вцепился в эфес шашки, а правую заложил за борт дубленого полушубка. И только мерзнущему конвою было плевать на всяких там и‑чу – солдаты приплясывали, похлопывали в ладоши, тщетно пытаясь согреться. Им хотелось одного: поскорее закончить дело – и в жарко натопленную казарму.
– Господин Пришвин! Именем закона вы и ваши люди арестованы, – тусклым голосом объявил инспектор.
– Вы хотите сказать – задержаны? – криво усмехнувшись, уточнил отец.
Наши бойцы стали выводить наружу раненых.
– Я не оговорился, – отвечал Бобров, глядя на и‑чу с забинтованными руками и головами. – Против вас выдвинуто обвинение по статье «организация банды», а против всех остальных – «разбойные действия в составе банды».
Я мысленно выматерился. Вот это фортель!..
– И дети тоже? – осведомился отец. – Они ведь несовершеннолетние.
– А разве детки оставались в стороне?
Отец потер переносицу и заговорил сухо, официально:
– Прошу разрешения вызвать наших адвокатов. Где здесь телефон?
– Из участка позво… – Инспектор не договорил, наткнувшись на укоризненный взгляд поручика.
– Мы везем их в крепость, – беззвучно произнес поручик. – Звонить надо сейчас.
Бобров снова пожевал губу, потом объявил так, чтобы слышали все:
– Забирайте арестованных, господин поручик. Грузите в фургоны и ждите меня на углу Патрикеевской и Пушкарского бульвара. Мы с Федором Ивановичем проследуем до почтовой станции, а потом присоединимся к вам. Выделите мне одного солдата.
– Слушаюсь, господин инспектор, – отчеканил поручик.

Глава одиннадцатая
Архиерейский пруд

Увидев отца, я обнаружил, что он изрядно приободрился.
– Матери звонил? – шепнул я ему, когда нас вели по коридору крепостного бастиона, разводя по камерам.
– Ей сообщит инспектор, – шепнул в ответ отец. – Главное – не делай глупостей. Нас скоро выпустят, сынок.
Сидя в одиночке и вороша в памяти события последних месяцев, я вспомнил и об исчезнувшем из города четыре месяца назад отряде Игната Мостового. Наверняка он уже вернулся в Кедрин. Отец ничего не говорил мне о его судьбе, а сам я не спрашивал.
Первый день заключения прошел спокойно. Нас вовремя и довольно сносно кормили, по очереди сводили в душевую помыться. На допрос меня не вызывали.
Потом началась долгая‑предолгая ночь. Мучила бессонница. Чудились какие‑то голоса, крики – то ли казнимых, то ли пытуемых. Потом я сообразил: это со мной разговаривают стены камеры, они помнят всех, кто сидел здесь когда‑то…
На следующий день все переменилось. Охрана без конца топала по коридорам, бренча связками ключей и гремя чугунными дверями камер. Караульные помещения гудели от шумных споров, порой я даже разбирал отдельные слова. Что происходит? Мне было изрядно не по себе.
Несколько раз надзиратели подходили к двери моей камеры, открывали глазок и молча разглядывали меня, будто я – заморская диковина. Обед вдруг оказался ресторанным: подали жареную медвежатину и красное вино. А ближе к ночи меня повели к коменданту крепости. Я обнаружил у дверей его кабинета усиленную охрану – четверых пластунов с автоматами наперевес.
В огромном кабинете на стульях у массивного письменного стола сидели мой отец и три больших начальника: городской голова, полицмейстер и военный комендант.
– А вот и ты! – радостно воскликнул отец, вскочил на ноги, подбежал ко мне, обнял за плечи. Потом усадил рядом с собой. Он был возбужден и весел.
– Теперь все в сборе. Можно начинать? – недовольным голосом осведомился господин градоначальник. Отец кивнул.
– Я хотел спросить у вас, Федор Иванович. Что произойдет, если в Кедрине появится ехидна?
– Это чисто теоретический интерес или чудовище уже в городе?
Господин градоначальник молчал, играя желваками.
– Ну хорошо… – Отец кивнул. – Так вот: о стерляжьей ушице придется позабыть и о заливном судаке тоже. Рыбаки перестанут ловить рыбу. Бабы не пойдут на речку стирать белье, детишки не смогут купаться в жару. Клюкву и морошку на болотах не пособираешь. А ежели зараза попадет в колодцы, скотину не напоить, огород не полить. Так что голод это. И Кедрину не выжить. Никак…
– Что же делать, Федор Иванович? Как спасти уезд?
– Придется вызывать подмогу – каменских и‑чу. Если, конечно, Гильдия согласится вам помочь… после нашего ареста.
– А если нет?
– Страшная штука, когда личинка ехидны попадает в человеческий организм… Придется запастись привозной водой, объявить в уезде новый карантин, перегородить Кол‑добу густыми сетями, чтоб ни одна личинка не проскользнула вниз по течению, и сбросить в зараженные водоемы бочки с крысомором. Деревья вокруг надо сжечь из огнеметов – они могут быть заражены. Личинки нередко забиваются в трещины коры и годами спят, пока не представится благоприятная возможность…
С каждой новой фразой господин градоначальник все больше серел лицом, стискивал и без того туго сжатые кулаки. Смотреть на него было больно. Отец живописал беды, которые обрушатся на наш благодатный край, и я наконец понял: он куражится, тешит душеньку, и месть его сладка. И тогда – впервые в жизни – мне стало за него стыдно.
– Где же взять столько яда? – с тоской спросил военный комендант.
– Купите у фаньцев. Правда, они скорей всего уже в курсе нашей беды. Разведка у них поставлена замечательно. Итак, фаньцы заломят цену. Но даже если три шкуры драть будут, соглашайтесь. Иначе потом придется заплатить во сто крат дороже.
– Настанет время, и я вам выставлю счет! – вдруг с тихим бешенством произнес градоначальник.
– Не валяйте дурака, любезнейший, – пронзительно‑ледяным голосом стеганул его отец и, выдержав паузу, произнес равнодушно: – Я устал от пустого разговора. Распорядитесь, чтобы нас отвели в камеры.
Господин градоначальник не выдержал. Вскочил на ноги, опрокинув стул, и взорвался:
– Будьте вы прокляты! Я ведь знаю!.. Вы своими руками!.. Это измена! – орал он, побагровев, как перезрелая малина.
Полицмейстер и военный комендант сидели с каменными лицами.
– Извольте не кричать на меня, – спокойно произнес отец, поднялся с табурета и шагнул к двери.
Господин градоначальник в испуге отшатнулся к стене: ему показалось, будто отец намерен его прикончить.
– Я арестован и не могу ни помочь, ни навредить Кедрину, – добавил отец и зычно позвал: – Надзиратель! – И когда усатый фельдфебель в потертом жандармском мундире просунулся в дверь, отец сказал ему: – Господин градоначальник приказал отвести нас в камеру.
Вопросительный взгляд на начальство. Начальство стоит, отвернувшись к окошку‑бойнице и что‑то высматривает на речном берегу. Надзиратель козырнул и привычно гаркнул:
– Слушаюсь! Руки за спину! Впе‑еред!
Нас выпустили из крепости под утро – господин градоначальник потребовал соблюдения всех формальностей. Городской прокурор оформил кучу бумаг, закрывая уголовное дело. Отцу в камеру принесли доставленный фельдкурьером оригинал постановления с туманной формулировкой: «В силу изменившихся обстоятельств дела».
– Ну что, «умыл» городничего, сынок? – пробормотал дед, которого несли на носилках санитары. Отец шел рядом, держа его за руку.
– Умыть‑то умыл, да вот только спину теперь не подставляй…
– А ты чего хотел? Это война… – Голос деда был слаб, но ум по‑прежнему крепок. Глаза ввалились, под ними набрякли синие мешки, щеки покрыла болезненная желтизна. За два последних дня он сильно сдал.
Это была последняя боевая операция Ивана Сергеевича Пришвина. Вылазка в особняк Булатовича дорого ему стоила. Проклятый шестиголов нарушил в нем равновесие, и разом вышли из строя все органы деда. Попади он сразу же домой и пройди курс восстановительной терапии фань‑ских и‑чу, быть может, и обошлось бы. А в тюремной больнице, куда его положили вместе с ослепленными и обожженными бойцами, лечение ограничилось уколами магнезии да витаминов.
На казенном моторе мы отправились домой. Отцу было плевать, что господин градоначальник считает минуты, ожидая нашего прибытия.
Слишком мало просидели мы в крепости, чтобы как следует прочувствовать свое освобождение. И все равно: приближаясь к «гнезду» Пришвиных – с каждым перекрестком, промелькнувшим за стеклом, – я ощущал, как теплеет у меня в груди и тяжесть сходит с сердца.
Мать встречала нас на парадной лестнице. Молчала, Держалась за перила, не в силах сойти вниз. Лицо ее осунулось – остались одни глаза. Отец первым выскочил из машины, взлетел по ступеням, обнял жену. Она обмякла в его руках, уронила голову ему на плечо.
Но уже спустя минуту мама снова была полна энергии, потащила младших в ванную, а они наперебой рассказывали о своих приключениях и готовы были не закрывать рот, верно, до самого утра.
Мы с отцом перенесли деда в его комнату на первом этаже и осторожно сгрузили на потертый кожаный диван – любимое лежбище Ивана Сергеевича. Лучший лекарь кед‑ринских и‑чу и наш старый семейный врач ждали деда, сидя на венских стульях. Их загадочные инструменты, пузырьки, мешочки и коробочки с лекарствами были выгружены из старинных саквояжей и в особенном порядке разложены на могучем письменном столе. Мы не стали мешать – поцеловали деда в висок, подержали за руку и ушли.
Один за другим Пришвины тщательно отмылись от пота и грязи, переоделись в чистое, все вместе поели домашнего, показавшегося сказочно вкусным борщеца. И лишь затем мы с отцом вышли к терпеливо ожидавшему нас мотору. В Архиерейский сад, где поселилась ехидна, поехали мы вдвоем – двойняшки и Сельма были оставлены дома, несмотря на их отчаянные просьбы. Тут уж мать встала стеной.
Дома царила ажитация, мельтешили дети, и было не до секретных разговоров. В дороге тоже не побеседуешь. Казенный шофер – наверняка негласный сотрудник Корпуса Охраны. Так что я по‑прежнему не знал, что происходит в городе.
Слух по Кедрину был запущен своевременно, и операция по истреблению смертельно опасной ехидны проходила при большом стечении народа. Градоначальник в очередной раз пришел в бешенство, но разогнать зевак не решился. Гудящая толпа подпирала густую цепь жандармов и городовых. Даже на изрядном удалении от пруда люди чувствовали себя неуютно. Страх по капле просачивался в душу и изгрызал ее. То один, то другой зевака не выдерживал и, расталкивая толпу, бросался бежать прочь.
Чудовище копошилось в глубине Архиерейского пруда, баламутя воду, поднимая со дна ил и выбрасывая на берег обглоданные скелетики воробьев, голубей, галок и ворон.
Мы вместе с городским начальством следили за ним в бинокли, стоя в ста шагах от пруда – за деревьями, около чугунной ограды с литыми букетами роз. Подойти ближе было никак невозможно.
– Ход роет к реке. К проточной воде рвется – не удержишь. Инстинкт размножения сатанинский… – с видом знатока вещал отец. Я ушам своим не верил: он повторял те жуткие и глупые истории, которьши пугают друг дружку миряне.
Отец стоял, уперев руки в бока, а градоначальник, полицмейстер и военный комендант почтительно ему внимали. Так, по крайней мере, казалось со стороны. Только что подъехавший на моторе Никодим Ершов с трудом сдерживал смех. Отец издевался над ними, а они согласно кивали. Я испугался: если поймут – ни за что не простят. Потом сообразил: в любом случае не простят. Свидетелей своей беспомощности люди такого сорта привыкли истреблять на корню – до седьмого колена.
Ехидна опасна отнюдь не ядовитыми укусами. Не лезь к ней в пруд – она и не тронет. Сама отгоняет всех, кто мешает ей жить. Самое страшное свойство ехидны – способность к стремительному размножению. В этом отец был абсолютно прав. Своими отпрысками она в считанные дни может заполонить все соседние водоемы со стоячей водой. Личинки рано или поздно попадут в канализацию, оттуда – в реку, и тогда заражение уезда будет не остановить.
– А теперь прошу всех, кроме и‑чу, отойти еще на сто шагов. Начинаю подготовку к бою. Почуяв опасность, ехидна может напасть первой. – Он опять врал. Ехидна никогда не лезет на рожон.
Бред какой‑то! Да, я понимал: это игра – он хотел продемонстрировать городской публике неимоверную трудность и опасность поединка с коварным чудищем, лишний раз доказывая незаменимость Гильдии. Но чтобы столь откровенно обманывать мирян?
Начальство, недовольно бурча себе под нос, двинулось к оцеплению. Господин градоначальник через рупор попросил кедринцев отойти на безопасное расстояние. Зеваки поначалу не тронулись с места. Тогда полицмейстер отдал команду, и городовые с жандармами начали теснить толпу.
Меня распирали невысказанные вопросы. Еще немного – и я просто взорвусь. Я не стал соваться к отцу, колдующему над боевыми амулетами, а подошел к Никодиму Ершову. Он старался делать вид, будто Федор Пришвин говорит и делает все как надо. Значит, Воевода в курсе. И потому я прошептал ему на ухо:
– Или вы скажете мне правду, или я пойду к этим типам и объявлю, что им дурят голову.
Никодим Ершов посмотрел с удивлением и понял, что со мной происходит. Отвел меня на несколько шагов, чтобы отец не услышал, и объяснил ситуацию.
Оказывается, отец отправил Игната Мостового с отрядом в солончаковые топи Карагача, за семьсот верст от Кедрина, – для отлова взрослой и потому весьма агрессивной самки ехидны. Из шестерых бойцов вернулись четверо, везя в серебряной бочке крупную, мало пострадавшую при поимке особь. Отряд возвратился в город за две недели до нашего ареста и стал ждать приказа.
После ареста – благодаря инспектору Боброву – отец смог позвонить Мостовому. Он сказал: «Передай моей жене, что все живы‑здоровы, но придется малость задержаться. У нас небольшие неприятности» – и закончил безобидной фразой: «Пока нас нет, можно убраться в доме». Это был условный сигнал.
И в первую же ночь Игнат с помощью своих бойцов выпустил чудовище в Архиерейский пруд – любимое место отдыха горожан. Ночь была хоть глаз выколи, и‑чу – опытны и умелы, и операция прошла без сучка без задоринки.
Плюх! Полетели в стороны фонтаны затхлой воды и ряски. И в самом центре Кедрина, рядышком с префектурой и Городской Думой, забарахталась в пруду опьяненная нежданной свободой ехидна.
Отец сознавал, что совершает преступление против ни в чем не повинных горожан, отнимая у них покой, ощущение надежности бытия, твердой почвы под ногами. Это было и преступление против Гильдии. Все ее писаные и неписаные законы строго‑настрого запрещают использовать чудовищ в любых – даже самых благородных – целях.
Но отец счел, что это наименьшее зло и другого пути спасти кедринскую рать нет. Если ее разгромят, случится катастрофа. Распоясавшаяся нежить будет выкашивать мирное население почище сибирки.
Город узнал о ехидне на следующее утро, когда уборщики хотели подмести аллеи и протереть запылившиеся скамьи, но их не пустило. Ни один человек отныне не мог войти в Архиерейский сад. Зато всякую городскую живность тянуло к тамошнему пруду как магнитом.
Власти растерялись. Они никогда не имели дела с ехиднами – и‑чу всякий раз расправлялись с ними на дальних подступах к городу. Откуда было знать «отцам города», что данная особь ничем не угрожала Кедрину: ее ядовитые железы и детородные органы были вырезаны. Именно эта операция и стоила жизни двоим молодым бойцам. У ехидны остались только страшные жвала и грозно торчащие вибриссы. А еще она могла пугать людей, учиняя в Кедрине панику: ехидны испускают инфразвуковые волны.
Господин градоначальник скрепя сердце отправился к временно исполняющему обязанности кедринского Воеводы. Гильдия в лице Никодима Ершова так ответила на просьбу городских властей:
– Вы обвинили нас в уголовщине за то, что мы уничтожили гнездо смертельно опасной нечисти. И мы умываем руки. Рать не будет ни с кем сражаться.
Уговоры на Никодима не действовали, угрозы его не пугали.
– Двум смертям не бывать – одной не миновать. А дальше Сибири не сошлешь.
– Я знаю, кто все это затеял! – в отчаянии закричал городской голова. – Пришвин предал кедринцев!
– Ваши обвинения беспочвенны, оскорбительны, – ледяным тоном ответил Воевода, – и лишний раз подтверждают правильность нашего решения.
Градоначальник вернулся в Городскую Управу несолоно хлебавши, а ехидна тем временем скушала всех жирных архиерейских карасей и принялась за птиц. Покончив с ними, она непременно займется кошками и собаками.
Полицейские и солдаты не могли приблизиться к Архиерейскому саду. А бомбардировать фугасками любимое место отдыха, украшение Кедрина, «отцы города» не решались. Вызвать подмогу из Каменска они тоже не могли: вынести сор из избы – значит, признать свою полную несостоятельность. Еще неизвестно, как посмотрят на конфликт с и‑чу губернские власти, пусть даже сами они Гильдию не любят.
Хоть господин градоначальник и был уверен в виновности Федора Пришвина, ему пришлось отправиться в крепость и попросить отца избавить город от ехидны. В качестве первого условия отец потребовал позвать меня, военного коменданта и полицмейстера, чтобы у их разговора были свидетели. Стиснув зубы, градоначальник вынужден был согласиться. А дальше я мог наблюдать спектакль самолично…
Дождавшись, когда люди отошли подальше от чугунной ограды, отец разжег ритуальный костер. Тот выбросил в небо облако ядовито‑красного дыма. Отец поплясал вокруг костра, выкрикивая заговор от гада болотного. Потом надел на голову высокий рогатый шлем, гасящий инфразвуковые волны, вынул из ножен свой любимый Орлевик и двинулся к пруду приканчивать стерилизованную нечисть.
Сдается мне, что с того самого дня, с появления в Кедрине ехидны, и началось падение нашей Гильдии. Впервые и‑чу безнаказанно использовали чудовищ для своих целей. Впервые в рядах Гильдии восторжествовал принцип «цель оправдывает средства». Отныне нам было все дозволено. И когда бойцы прочувствовали, попробовали на зуб эту новую реальность, новые возможности привели кое‑кого в восторг…

История вторая
ГЛАЗА КОБРЫ

Две силы есть – две роковые силы,
Всю жизнь свою у них мы под рукой,
От колыбельных дней и до могилы, –
Одна есть Смерть, другая – Суд людской.

Федор Тютчев

Глава первая
Замок людоеда

Перестрелка началась ни с того ни с сего. Чернокожие, белозубые охранники, поговорившие с кем‑то по селектору и уж было согласившиеся пропустить нас в ворота, вдруг вскинули карабины, и пошел треск и грохот. Палили они наобум святых, не целясь, словно обозначали стрельбу, вовсе не желая в нас попасть. Но отец… Он бил наверняка, заряды дроби ударяли в лицо, отшвыривая нгомбо.
Я кричал ему:
– Зачем?! Не надо!
Он не слышал меня. Он не видел меня. Он был в этой стрельбе весь, целиком. И главное – он не сомневался, что прав. А потому я не посмел выбить у него из рук ружье. Лицо Федора Пришвина было ожесточено, будто он истреблял бешеных собак или банду каннибалов. Редко, очень редко я видел его таким.
Уцелевшие негры неожиданно побросали карабины и гурьбой кинулись на нас. Словно забыли, как управляться с оружием, в считанные секунды утратили и разум, и человеческий облик, превратившись в диких зверей. Оскалив зубы и устрашающе шипя, они намеревались порвать нас на куски. Но очередь моего «кудреватого» может свалить с ног разъяренного быка…
Подойдя обыскать трупы, я обнаружил, что в изрешеченных телах нгомбо копошились длинные белые черви. Бр‑р‑р!!! Я с трудом пересилил себя и проверил карманы охранников. Ни документов, ни денег, ни фотографий. Не было сигарет, зажигалок, спичек, брелоков с ключами, перочинных ножей, не было даже носовых платков.
Странно. У людей всегда при себе что‑нибудь да найдется. Только сейчас я окончательно поверил, что это не люди. А кто? Отец ничего заранее не объяснил, в рань собачью скороговоркой произнес по телефону две фразы:
– Ты мне нужен для дела. В полдень, у Мокрой развилки.
В Гильдии многим местам даны свои названия, неизвестные простым смертным. В последнее время отец их не использовал – наверное, боялся «прослушки». Но у нас в семье тоже давались собственные, пришвинские названия – получился, так сказать, второй уровень секретности. Вот теперь и пошел в ход «пришвинский шифр».
Стоит ли мне брать оружие? Само собой. «Для дела…» Какое же дело, если не надо стрелять или рубить? Кроме фамильного меча, безотказного нагана и дюжины гранат я взял с собой «дыродел» – снятый с производства, но по‑прежнему лучший в мире пулемет ближнего боя. Косточки его создателя Олега Кудреватова давным‑давно сгнили на Оловянном погосте вместе с телами пяти других конструкторов‑оружейликов, а многие тысячи стальных «дыроделов» продолжают исправно служить бойцам по всему свету, сколько бы ни хулили их создателей на неблагодарной родине.
Отец вооружен был сегодня лишь дробовиком. Другое оружие – более профессиональное, более мощное – хранить дома ему запретили. Кое‑что он успел спрятать, прежде чем приехал фургон и молчаливые, мрачные и‑чу начали загружать в него один неподъемный ящик за другим. Я и представить себе не мог, сколько смертоубийственного добра хранилось в нашем семействе.
Но отец не стал выкапывать зарытые в саду бомбомет или «огнедышку», он отправился в замок нгомбо с древним приспособлением для охоты на обычного лесного зверя. Это был своего рода вызов: я и так сумею победить, я все равно не погибну – вам назло. Как отец добирался до Мокрой развилки (без малого сто десять верст от Кедрина), не знаю. Я приехал в Дутов на скором поезде, а от станции пятнадцать верст катил на таксомоторе. Шоферу, само собой, я заплатил вдвое.
Полдороги от развилки к «замку» мы прошли пешком – по накатанному проселку. От долгой ходьбы отец сильно устал, а затем нас подвез на телеге здешний лесник. Ему было что рассказать о нгомбо, и он не казался любителем сплетен – серьезный был мужик, основательный.
– Однажды увидали селяне: из чащобы неостановно лезут черти настоящие, прям‑таки валом валят. Поначалу всех жуть охватила. Ведь в наших местах отродясь этой нечисти не водилось. Но черти нападать на людей вроде не собирались, своим делом были заняты. И народ притерпелся… Хреновину эту построили всего за месяц, – размеренно повествовал лесник – бородатый, в ватнике, армейских галифе, кирзачах и заношенной фуражке с зеленым околышем, но без кокарды. – У нас она Горой зовется. Если б своими глазами не видел, не поверил бы. Я дважды по нескольку часов кряду сиживал с биноклем на «скворечне». Есть у меня местечко на вековой сосне. Черти копошились на лесах круглые сутки. А когда Гора была готова, на многих опять страх напал. – Голос лесника начал похрипывать, подрагивать. – Шесть семейств к родным подались, скотину с собой угнав. Стало ясно как божий день: не уйдут теперь «трубочисты» отсюда, поселились на веки вечные. А по соседству с чертями жить – кому охота?
У лесника было лицо человека, много на своем веку повидавшего, но сейчас оно выражало удивление и испуг. Перед нами, непобедимыми кедринскими и‑чу, ему незачем было сдерживаться: мы обязательно поймем его и простим невольную слабость.
Лесник почесал затылок, потом лоб, спустился к переносице и закончил верхней губой, скрытой под густыми усами. Своего рода ритуал. Всяк управляется с собой как умеет. Успокоился малость, продолжил:
– Новые черти, вылезя из леса, скрывались в ентой хреновине и потом редко выходили наружу. Ездили на подводах в Дутов за провизией, у местных покупать не пытались – видно, ума хватило: ни картошинки Не продадим, хоть горы золотые нам сули. А как‑то раз поутру влез я на «скворечню» глянуть, что у чертей творится, и волосы у меня дыбком поднялись. Верхушка хреновины скелетами была покрыта – узор кто‑то ночью выложил. И плясали скелеты эти, с места не сходя.
Настоящие скелеты – голые, белые, – то ли обглоданные, то ли в супце вываренные. Тут уж народ наш от страха ополоумел, мужики бросились скарб на телеги грузить, бабы – детишек одевать. А староста Антип Федулов вскочил на жеребца своего Поедая и помчал в город – солдат вызывать. И больше его с той поры не видали. Доехал он до Дутова и на обратном пути сгинул или сразу черти подстерегли – один бог знает… Солдаты так и так назавтра прибыли – рота цельная, хотя к действиям боевым ничуть не годная.
Лесник мало‑помалу взбодрился, повеселел. Кнутом стал домахивать, и лошаденка его снулая припустила.
– Командир – поперек себя шире, пузо бочонком, только на девок буркал да самогонку вынюхивал. Фельдъебель ихний – усы до колен, на вид грозен, а солдат так и не смог к Горе погнать. Жуть на них напала великая: коленки тряслись, как у пацанят сопливых, кто плакал навзрыд, кто обделался – срамота, да и только. Покричали, затворами поляз‑гали да и утекли в Дутов, на рысях унеслись – будто и не было вовсе. А больше из города никто не приезжал. Вот до сих пор и нет управы на чертей ентих…
При виде верхушки Горы, которая показалась над лесом, возница замолк, а еще через минуту пробубнил, что дальше не поедет – хоть режь и не нужны ему наши деньги и вообще ничего не нужно. «Тпррру!» – натянул поводья. Лошадка стала.
Мы слезли с подводы и пошли пешком. Гора была похожа на огромный муравейник – как если бы муравьи обшили его досками и покрасили в коричневый цвет. Над ней вился бурый дымок, и все явственней мы чувствовали запах – сладковатый, отдающий паром. Когда отец принюхался, на лице его появилось странное выражение, как будто все это он уже знает, видел и тщетно надеялся позабыть навсегда.
Я обернулся, в последний раз глянув на дюжину убитых охранников‑нгомбо, пошагал вслед за отцом и вдруг понял: что‑то не так. Остановился, посмотрел снова и глазам своим не поверил: червяков не было и в помине – мертвецы как мертвецы, пулями посеченные. Не хуже и не лучше прочих. Морок – не иначе…
Мы с натугой отворили тяжеленную медную дверь о пяти запорах. Была она наверняка откуда‑то снята и притащена сюда – позеленевшая от старости, изукрашенная причудливым растительным узором, вот только вместо стволов древесных были изображены змеиные тулова. А за дверью открылась галерея, освещенная наляпанными по потолку фосфоресцирующими пятнами. Их зеленое свечение делало ее похожей на подземную фабрику боевых грибов. Есть такая у фаньских и‑чу…
Галерея эта медленно закруглялась, спиралью поднимаясь к вершине Горы. Очень скоро мы обнаружили живность. Много живности – даже слишком. Огромные пауки, каких я доселе видел лишь в Каменском краеведческом музее – в отделе чудовищ. Чучела поставлял туда лучший губернский таксидермист старый и‑чу Сулеймен Тагаев.
Самые крупные пауки были размером с кулак, но мух не наблюдалось. Черно‑серые твари сидели на светящемся потолке и внимательно смотрели на нас десятками круглых глаз‑бусинок. Порой кто‑нибудь отцеплялся от потолка и, выпустив нить, стремительно бросался вниз, прямо нам на головы. Первых двух я разнес на лету, и нас с отцом с ног до головы забрызгало пахучей беловатой дрянью. Хорошо хоть она оказалась неядовитой – не то что у ярцевских рыбокрыс.
Однако в третий раз я промазал. И тут стало ясно, что пауки не собирались накидываться на нас, они просто играли. У самой моей головы паук, напружив десять шипастых, волосатых лап, молниеносно затормозил; эластичная нить, сокращаясь, подбросила его вверх и тотчас начала втягиваться обратно в брюшко. Брюхо – так будет верней.
Больше я не стрелял. Пауки нас пугали, и это их забавляло. А смерть от пули… Смерть для них, похоже, не существовала.
Отец прихрамывал, шел, опираясь на дробовик, и отставал от меня. Но едва я останавливался, чтобы подождать, он раздраженно махал рукой, мол, давай‑давай, жми! И я шагал дальше. Отец не смотрел на потолок, на пауков этих треклятых, он вроде бы даже не заметил моей стрельбы. Он глядел под ноги, он очень устал, он вспотел, он шел, стиснув зубы, он должен был дойти, и не было для него сейчас ничего важнее.
Отец состарился как‑то внезапно – по сути, за один год. Еще перед Зеленой Лавиной ему давали не больше пятидесяти, а сейчас он выглядел на все семьдесят, причем на хреновые семьдесят, семьдесят – из последних сил. По весне он добровольно (по крайней мере, других версий я не слышал) сложил с себя обязанности кедринского Воеводы, передав полномочия Никодиму Ершову, и теперь являлся частным лицом – уважаемым пожилым и‑чу, но не более.
Я продолжал служить, медленно – по сравнению с моими одногодками – взбираясь по служебной лестнице. И к сегодняшнему дню был всего лишь старшим ловцом. Честно признаюсь, меня не прельщали руководящие посты; больше всего на свете я хотел быть вольным стрелком, одиноким волком и почти преуспел в этом. Правда, порой нет‑нет да и шевелилась обида: «не замечают заслуг», «не признали», «нарочно тормозят», «не любят Пришвиных»… Что думал отец о моей черепашьей карьере, не знаю. Мы не говорили с ним об этом. Своего рода семейное табу.
Коридор Горы был на удивление чист – ни мусора, свойственного человеческому жилью, ни природного сора, что заносят ветер или звери. Можно подумать, здешние пауки питались не только крысами и тараканами, но и пылью, консервными банками и прошлогодней листвой. Не верилось, что нгомбо каждый день устраивают влажную уборку.
Покрашенные в коричневый цвет дощатые стены без окон и дверей плавно поворачивали, закручивая очередной поворот. Я сбился со счета. Сколоченный из таких же еловых досок пол поднимался вверх, так что мы непрерывно взбирались в гору. Бедный отец… Помощи он не принял. Когда я ее предложил, он ответил таким взглядом, что едва не отсушил мне язык.
Отец все тяжелее дышал, все чаще вынужден был останавливаться, переводя дух, сгибая и разгибая костенеющую спину. Я не знал тогда, что он в одиночку борется с наложенным на него заклятием, спасая тем самым от него нашу семью. Каждый месяц оборачивался ему в год, и, если заклятие чернокрыла не будет снято, жить ему оставалось не больше трех лет. Он и сюда отправился, чтобы освободиться, пройдя через смерть. Есть такой способ: или пан, или пропал. Расстояние между нами росло, и порой я терял из виду отцовскую фигуру. Однако я слышал шарканье его ног, хриплое дыхание и был спокоен. Почему я не боялся, что с отцом может случиться беда? Потому что наше продвижение по галерее оборачивалось этакой загородной прогулкой, даром не на свежем воздухе. Я не позволил бы себе расслабиться после бойни на заставе, но был уверен: батя заранее почует опасность. Да и во мне самом с годами проросла эта важнейшая для и‑чу способность. Я твердо знал: решительная схватка произойдет в куполе – здешнее зло сосредоточено именно там.
Зачем мы поперли в логово нгомбо вдвоем, не взяв никого в помощь и даже не предупредив домашних? Одних только младших братьев, успевших стать полноправными Истребителями Чудовищ, у меня трое. Плюс племянники, друзья и незаметно повзрослевшие дети друзей… Так решил отец. Единоначалие в семьях и‑чу – вековой закон. Наш Домострой кое в чем почище старорусского.
О том, что в центре нашей губернии среди бела дня возник некий странный «замок», я услыхал краем уха недели две назад, но не придал этой истории значения. Мало ли небылиц рождается на сибирской земле. К тому же голова у меня тогда была занята делом Пинскера.
Так звали опытного фельдкурьера из Франконии, которому доверили перевозить секретную переписку Великих Логиков. Его задержала пограничная стража – и не где‑нибудь, а на контрольно‑следовой полосе у реки За‑спонь, то бишь в ста саженях от джунгарской территории. Какой черт понес Пинскера в эту глухомань, еще предстояло выяснить, если, конечно, он доживет до встречи с адвокатом, а потом и с нашим Воеводой.
На Гильдию тут же повесили обвинение в контрабанде и попытке незаконного перехода государственной границы.
Запахло политическим процессом. Так что мы, того и гляди, лишимся возможности свободно обмениваться сведениями с и‑чу на других концах света. Доселе – какие бы страсти‑мордасти ни творились в мире, сколь бы кровопролитные войны ни шли – наша почта от веку имела статус дипломатической. В последний раз он был подтвержден на Римском конгрессе, окончательно закрепившем европейские границы, и, казалось бы, уж в этом вопросе (хоть в этом!) нам нечего было опасаться.
О позорном бегстве роты дутовских солдат я узнал на собрании кедринской рати, которое традиционно проводилось в доме купца Феклистова, который симпатизировал и‑чу и мечтал хотя бы через нас попасть в Историю. И эту информацию я тоже пропустил мимо ушей, потому что бился в тот вечер смертным боем – не на мечах бился, а на языках, до колен свисающих. Сражался с фракцией радикалов, возглавил которую мой двоюродный братец Трофим Хабаров, проживший в доме Пришвиных десяток лет, из одной с нами миски щи хлебавший.
С каждым годом Трофим все больше походит на типичного фанатика, жаждущего переустроить мироздание: худющий, глаза горят, мечется со скоростью молнии, слова выкрикивает, будто нормально говорить разучился. Бриться перестал и до ушей зарос бородой, грива немытых волос собрана в конский хвост. Всюду ходит с охраной, будто каждую минуту ждет покушения.
Воспаленные мозги, как известно, рождают воспаленные мысли, а там недалеко и до пожара. Трофим и его юные сподвижники предлагают Гильдии всего‑навсего – взять власть в стране и железной рукой навести образцовый порядок. Ибо стоим мы над пропастью, и первый же порыв ветра…
В ответ на увещевания Воеводы, мол, нельзя нам, ну никак нельзя лезть в политику (это первейший закон Гильдии, именно он позволил и‑чу дожить до сегодняшнего дня – и не в глубоком подполье, а легально), Трофим смеется нехорошим смехом и пальцем грозит, приговаривая: «Пора менять правила, не то поздно будет». И начинается обоюдоострый бесполезный спор.
Семья не справилась с этим опасным идеалистом. И вот теперь противостояние грозит расколоть кедринскую рать. Проиграем схватку сейчас – в считанные недели конфликт перекинется в Каменск, а дальше – только столица.
Поэтому я решил подобраться к двоюродному брату с другой стороны. Впервые в жизни я вынужден был прибегнуть к приемам нынешних политиков и порылся в грязном белье. И выяснил: Трофим Хабаров, когда служил в Белой Гриве, пойман был на злостном мужеложстве, задержан полицией, но затем дело странным образом спустили на тормозах. Личная его проблема – казалось бы. Но для некоторых сторонников ярого революционера такой грех будет почище предательства. Разве может очищать мир от скверны замаранный до бровей?
Оставалось обнародовать факты, подкинув в редакции кедринских и губернских газет фотографии, которые выкрал из полицейского архива лучший охотник моей команды. Но я так не мог. Я предложил Трофиму встретиться с глазу на глаз и выложил перед ним на стол веер сделанных шпиком карточек.
– Что я должен сделать? – только и спросил он. Голос сел, взгляд потух, спина сгорбилась. А еще минуту назад передо мной восседал хозяин своей судьбы, ниспровергатель авторитетов, нашедший Архимедову точку опоры и готовый перевернуть мир. Теперь это был конченый человек – обреченный доживать отведенный судьбой остаток лет, и на миг мне стало его жаль. Но лишь на миг.
– Ты сделаешь публичное заявление о прекращении политической деятельности и уедешь в Гусинск. Там для тебя есть тяжелая, но очень нужная работа. Она даст возможность…
– Довольно! – перебил Трофим. – Я согласен. Вот так я и вмазался в грязь…
Вскоре он уехал, и в Кедрине вновь воцарилось спокойствие. Я не знал, что это затишье перед бурей.
«Почему хозяин впустил нас в Гору, хотя мог бы запросто отогнать? Ведь и мы с отцом поддаемся внушению, хоть мы и‑чу. Видел же я кишащих в ранах червяков, которых нет. – Эта мысль не давала покоя, но я продолжал упорно шагать, поднимаясь все выше по бесконечному коридору. – Получается, нас заманивают. Выходит, мы по доброй воле лезем в западню. И кто мы после этого? Дураки тупые?.. В чем, в чем, а в дурости и‑чу еще никто не обвинял. Но не самоубийцы же? А может, просто нет другого способа попасть сюда и отцу это известно? Но почему он держит столь важное знание при себе? Боится, что психану и ринусь обратно – только пятки засверкают? Плохо он обо мне думает…»
И вдруг я уперся в двустворчатую дверь. А ведь уже начало казаться, что и впрямь нет у галереи конца и забираться нам с отцом в самые небеса.
– Отец! – крикнул я. – Мы пришли! – Тишина в ответ. Прислушался: ни звука шаркающих шагов, ни хриплого дыхания. Проморгал! Господи!.. – Ба‑а‑а‑тя!!!
«Назад… Назад… – молотком долбило затылок. – Но тогда все насмарку. Тогда они победили». И я решил идти дальше.
– Ба‑а‑а‑тя! – снова позвал я. Эхо ответило: «А‑а‑хя! А‑тя!»
Дверные запоры были так крепки, что пришлось подорвать их бронебойной гранатой.
Бросился на пол. У‑ух! Над головой просвистели кинжалы иззубренных щепок и железные обломки. Когда дым рассеялся, я обнаружил в двери дыру высотой полсажени и шириной вдвое меньше. Надо исхитриться и пролезть внутрь сквозь ощетиненное древесными занозищами и стальными заусеницами отверстие.
У синских и‑чу есть такой прием – «змейка». Тело словно лишается костей, превращаясь в гуттаперчу. При хорошем владении змейкой можно просочиться сквозь маленькую форточку или проползти в лисью нору. Я не был столь умелым и не мог уменьшать размеры тела: что выросло, то выросло. Но эта дыра как раз приходилась по мне – если бы не пики, торчащие сверху и снизу‑После секундной заминки я сунулся туда – будь что будет! Ободрав кожу с плеча, загривка и колен, безнадежно испортив одежку, я очутился на той стороне. Кинул взгляд кругом и обмер.
Посреди круглого зала с куполообразным потолком громоздилась черная туша. Она дышала, регулярно вздымая неподъемные телеса, урчала и булькала колоссальным складчатым брюхом, двигала руками, казавшимися в сравнении с торсом младенческими ручонками. Утопленная в складках тулова грушевидная голова была едва заметна. Она чуть высовывалась из колышущегося студня затянутых жиром плеч при выдохе и снова исчезала в недрах при вдохе.
Тушу освещали масляные лампы. Она была голой, хотя можно ли назвать голым слона или бегемота? В ней трудно было распознать человекообразное существо – только если поборешь тошноту и внимательно приглядишься. Самое удивительное: туша мне что‑то говорила. Вернее, пищала – почти на грани ультразвука. Произнесла тираду, умолкла, иссверливая меня черными бусинами птичьих глаз. Потом заговорила снова. Я понял смысл сказанного лишь со второго раза.
– Нгомбо закончились… Я хочу есть… Ты приведешь мне корм…
– А если я откажусь? – Слова мои ничего не стоили – я лишь пытался выиграть время. Надо было придумать мало‑мальски здравый план действий.
Туша всплеснула ручонками, каждая из которых на самом деле была вдвое толще моей. Почему‑то казалось, что и вдвое сильнее. И тотчас из‑за ее спины возникли восемь черных, до пояса обнаженных человек с лоснящимися от пота торсами и лицами. Быстро‑быстро перебирая ногами, негры тащили на деревянных носилках здоровенный дымящийся котел.
Котел был чугунный и изрядно закопченный. Рвущийся из него пар имел тот же запах, что мы вдыхали еще на подходе к «замку». К горлу у меня опять подступило. На мгновение я представил, что в густом бульоне плавает голова моего отца. Левая рука сжала эфес меча, правая потянулась к спусковому крючку висящего на ремне «дыродела».
«Покой души – достояние мудрых. Терпение и хладная мысль – путь победителя. Скорая месть – потеря лица. Месть следует выносить, как ребенка, и родить строго в назначенное время – не раньше и не позже, – заклинал я себя. А последняя мысль была такая: – Все равно он не позволит мне выстрелить». И я убрал руку.
Пока слуги‑нгомбо суетились у ног туши, подтаскивая специальный кормильный помост и поднимая на него котел, туша, с сопением втянув ноздрями струящийся по залу «аромат», продолжила свою речь:
– Ты не откажешься… Сначала я покушаю твоим предком… Придется долго жевать… Но я терпелив… Затем покушаю тобой… Ты мягче, вкуснее… Хотя молочные поросята много слаще…
Я понял, что туша имеет в виду человеческих детей. И мои пальцы, почему‑то оказавшиеся на латунной пряжке ремня, снова поползли к висящему на груди «дыроде‑лу»: левая – к цевью и сошкам, правая – к спусковой скобе и крючку.
– Не балуйся, человечек… – без выражения пропищала туша и погрозила мне пальчиком‑сосиской с перетяжками.
Я вдруг ощутил, что запястья мои перехвачены влажными кистями. Рванулся. Чужие кисти были упруги – они подались немного, но тотчас усилили зажим.
– Больно будет… – пригрозила туша.
И начала есть. Вернее, питаться. Словом «есть» не описать этот процесс всасывания через край сотен литров человеческого бульона. Изредка туша отрывалась от котла, совала в рот свои динозавровы ручонки и принималась разгрызать попавшие на язык косточки и сухожилия или ковырять в зубах, доставая пряди волос или лоскутки кожи со щетиной.
Меня опять чуть не вывернуло. Едва сдержался – удесятеренным с помощью самозаговора усилием воли. От адского напряжения зазмеились по груди и спине ручейки пота.
А потом два высоченных негра ввели в зал моего отца. Он был раздет догола, горбился, еле передвигал ноги и выглядел немощным стариком, которого санитары волокут по больничному коридору на процедуры. Руки его были свободны, но он не сопротивлялся. Только раз поглядел в мою сторону. Глаза на миг встретились с моими, и взгляд тут же проскочил дальше. Лицо ничего не выражало. Наверняка его чем‑то опоили. На животе кровоточила вертикальная полоска – разметка предстоящего разреза. Он был подготовлен для отправки на кухню.
Не‑е‑ет!!! Мне словно раскаленную спицу воткнули под дых. Не‑е‑льзя!!!
Я снова попытался овладеть своими руками и дотянуться до «дыродела». Захрустели суставы сомкнутых на моих запястьях вражеских рук. «Кожа скользкая, как лед. Пусть кан‑дал с нее спадет!» – произнес я мысленно, приправив этот заговор подходящим по смыслу логическим заклинанием.
– Не балуй! – укоризненно шепнули на ухо.
И в тот же миг мне ударили коленом между ног. Безжалостно и умело. Я согнулся, качнувшись вперед, и едва удержался на ногах. Боль двумя сходящимися остриями прорезала до хребта. Затем мне сдавили шею – намертво, как железными тисками. И пока я судорожно хватал ртом воздух, отобрали «дыродел». Пулемет забрал вполне материальный нгомбо, одаривший меня ослепительной улыбкой. Другой негр сорвал с меня пояс, увешанный «лимонками», и кобуру с наганом. Я остался безоружен, но со свободными руками.
Затем нгомбо увели отца. Негромко скомандовали, и он послушно протиснулся в незаметную дверку в стене.
– Ты видел своего предка, – прекратив жрать, пропищала туша. – Я не обманул тебя. Теперь иди за кормом.
Я рванулся к великану. Кто‑то невидимый кинулся мне в ноги, я перелетел через него, кувырнулся в воздухе и ловко приземлился. Передо мной был кормильный помост и котел с человечьей похлебкой. Он заслонял людоеда – виднелась одна макушка с влажно блестящими в свете ламп кудряшками волос.
На мне повисли невидимые силачи, пригибая к полу. Я сунул руку в голенище сапога. Маленький пистолет сидел там в специальном креплении. Этот браунинг с гравировкой на посеребренной рукояти подарила мне Сельма на тридцатилетие. До сих пор я не пробовал его в деле, но таскал с собой постоянно – как носят расческу во внутреннем кармане тужурки.
У меня был только один выстрел – я не имел права промахнуться. Вот только пистолет мне вытащить не позволят.
В этот миг нервы у великана не выдержали, и он, не вставая, пнул котел. Тот опрокинулся набок, выплескивая на меня варево. Туша отвлеклась на этот толчок, на считанные секунды утратив контроль над моим телом.
Время для меня замедлилось, вернее, движения мои ускорились, подчинившись мысленному приказу. Двадцать лет тренировок не прошли даром. Котел начал опрокидываться и падать с помоста и буквально застыл в воздухе. Похлебка уже хлынула из него, но еще не захлестнула меня, повиснув тягучими мутными струями.
Оттолкнувшись от пола что есть сил, я подпрыгнул и вскинул руку. Меня как пружину выбросило вверх. Направленный вперед ствол браунинга поднимался все выше, пока не оказался над краем котла. Указательный палец нажал на спуск прежде, чем меня ударило в грудь, отшвыривая назад.
Я хорошенько приложился затылком об пол. Свет померк. Очнувшись, я приподнял голову. Меня никто не держал. Согнул ноги в коленях, уперся руками в пол, сел. В опустевшем зале повисла тишина. Передо мной был опрокинутый котел в озере пахучей похлебки, опустевший кормильный помост и неподвижная туша, сидящая на троне, – сразу и не разберешь, что мертва. Попробуй разгляди крошечную дырочку в низеньком лобике.
С Горой было покончено. После смерти людоеда уцелевшие нгомбо разбежались кто куда, побросав и оружие, и людоедино добро. Вокруг тайга и смертельно боящиеся их деревни. Что с ними станется?..
Я подобрал «дыродел» и пояс с гранатами, затем отыскал отца, который сидел на полу в подсобке и безучастно глядел себе под ноги. Его одежда нашлась в огромной куче – среди крестьянских зипунов, солдатских галифе и детских сандаликов.
– Все будет хорошо, – бормотал я, одевая его как маленького. Он послушно поднимал и опускал руки. – Сейчас поедем домой.
Я заставил его выпить целебного настоя и, обняв за плечи, повел к выходу. Нам предстоял долгий путь по спиральному коридору. А впереди были напоенный хвойным запахом воздух, ослепительный солнечный свет и бездонное голубое небо, которых я уже не чаял увидеть.

Глава вторая
Повышение

Получив долгожданное повышение, я собрал манатки, попрощался с родными и курьерским поездом убыл в славный город Каменск. Теперь я – младший логик. Не бегать мне больше по бурелому, размахивая дедовским мечом, не ползать с «дыроделом» по подвалам и чердакам. Мое дело отныне – обмозговывать и доводить до блеска те дурные или толковые идеи, что взбредут в голову губернскому Воеводе и нашим патриархам‑логикам. Сто лет им жизни и еще столько. Аминь.
Непыльная работенка. Если, конечно, ты способен дни и ночи напролет просиживать в штабе, всухомятку сжевывая свои собственные гениальные планы и разрабатывая начальственные, которые куда как хуже. И не слишком мучиться, посылая в огонь родных и друзей…
Кедрин я покинул с легкой душой. За родителей – по крайней мере, первое время – я был спокоен. Оправившись после экспедиции в «замок» нгомбо, отец решил как следует отдохнуть – половить стерлядку в реке Горюн, побродить по золотой от осенних лиственниц тайге. И мать с собой забрал. Хватит ей как заводной крутиться на кухне да из стирки не вылезать. Дети уже взрослые – прекрасно могут себя обслужить. Пришла пора малость пожить в свое удовольствие.
Поселились мои родители на заимке у лесничего Фильки. Филька – этакий пятидесятилетний мальчик, неисправимый растрепай и оболтус, но при этом лучший следопыт и охотник во всем уезде, а может, и в губернии. Изба у него просторная, с отличной русской печью – матери должно понравиться. Отца же вовсе будет не вытащить из леса‑
Курьерский прибыл на Южный вокзал строго по расписанию. На перроне меня встретил ординарец. Мотор дожидался на привокзальной площади. Водитель, в кожаной куртке, фуражке и в очках‑консервах, с ветерком промчал нас по городу.
Могучее семиэтажное здание каменской рати занимало целый квартал на северной стороне Триумфальной площади. Было оно грязно‑серое, нелепо увенчанное островерхими башнями. Как рассказывали и‑чу, приезжая на побывку в Кедрин, в народе сие сооружение прозвали Блямбой. Остры на язык наши сибиряки – хоть просвещенная Европа и почитает их за лесных дикарей.
Семь этажей, семь парадных, семь башен – магия цифр!.. Массивные колонны с натугой удерживали тяжеленные портики, покрытые героическими барельефами из древней истории Гильдии. Справа и слева от главной лестницы обнаженные атлеты и‑чу попирали ногами поверженных драконов. Над дверями – золоченая эмблема Гильдии: орел, клюющий змею. И подыхающий гад, и торжествующая птица казались частями единого целого.
Охрана на главном входе оказалась невелика – шестеро меченосцев с автоматами наперевес, – но то были лучшие из лучших бойцы губернии. Временный бумажный пропуск, который мне вручил ординарец, был тщательно изучен и даже обнюхан приведенной из дежурки служебной собакой. Новое удостоверение в кожаных корочках с золотым тиснением ожидало меня в канцелярии.
Широкие коридоры штаб‑кварткры были немноголюдны. Темный паркет натерт до зеркального блеска. Пахло мастикой – едва заметно – и вечностью – гораздо сильней. Шаги гулко отдавались в тишине. Висящие в простенках огромные полотна с баталиями и сценами охоты навевали воспоминания о золотом веке Империи. Наша кед‑ринская штаб‑квартира была намного скромней и скорее напоминала человеческое жилье, а не музей.
Воевода лично со мной побеседовал. Он оказался невысоким, жилистым, чрезвычайно подвижным и‑чу. А вот лицо у него было холодное, застывшее – порой оно казалось маской. За ней прятался совсем другой человек, а сам Назар Шульгин в эти мгновения становился похож на вер‑вольфа, за которым наш отряд охотился битых три месяца.
Воевода непрерывно скакал по кабинету, оказываясь то у двери, то за письменным столом, то у зашторенного окна. Уследить за ним было трудно даже и‑чу. А когда Шульгин наконец угнездился за столом, его гибкие, словно членистые, руки ни минуты не оставались в покое – беспрестанно перебирали какие‑то вещицы. А на письменном столе их было разложено великое множество.
Поймав мой взгляд на своих руках, Воевода не смутился и продолжал в течение всего разговора трогать и перекладывать с места на место портсигары, пепельницы, зажигалки, губные гармошки, ножи для бумаг, ручки, коло‑кольцы, брелоки, наручные часы без ремешков и браслетов и прочие разности.
Поинтересовавшись здоровьем моего глубокоуважаемого батюшки и расспросив о положении в уезде, он любезно предложил мне передохнуть недельку, а уж потом начинать работу. Наверное, проверял меня. Я сказал, что готов приступить к делу немедленно.
Зазвонил телефон. Я хотел подняться из‑за стола.
– Сидите‑сидите! – всплеснул он руками. – От вас, Игорь Федорович, у меня секретов нет! – Воевода с равнодушным видом выслушал чей‑то доклад, произнес тускло: – Я сам решу. Ждите. Скоро подойду.
Я не поверил его спокойствию – на другом конце провода орали благим матом. Любой на месте Шульгина рявкнул бы в ответ, а он, аккуратно повесив трубку, извинился и быстро закруглил наш разговор. Мы сошлись на трех днях отпуска. Признаться, я с облегчением покинул его мрачноватый кабинет, обшитый панелями из мореного дуба и заставленный великолепными чучелами побежденных чудовищ. Не понравился мне Воевода – что уж лукавить. Но я отгонял неприятное чувство: мало ли, кто кому несимпатичен…
В кассе я получил весьма солидные подъемные и тут же – по наводке адъютанта Воеводы – снял отличную трехкомнатную квартиру в престижном квартале Быстрый Ручей. Внеся задаток и вежливо увильнув от предложенного хозяйкой чая, я кинул вещи посреди гостиной и пошел осматривать город. Смешно – к своим тридцати трем годам я умудрился ни разу не побывать в губернской столице.
Город был большой и очень разный. Не такой уютный, как Кедрин, но гораздо просторнее и, главное, на любой вкус. Можно выбрать квартал по душе и прожить в нем целую жизнь. И не поверится, что в какой‑то полуверсте – совсем иной мир, другой ритм жизни, не такие лица, запахи, звуки…
Я пообедал в маленьком тихом кафе и снова гулял по центру Каменска. Неоднократно против воли возвращался к Триумфальной площади с Блямбой и еще несколькими парадными громадами, от которых веяло забытыми победами сибирского оружия.
Выбирал новый маршрут, и снова меня выворачивало, приводя на площадь то узкими торговыми улочками, то широкими, светлыми бульварами, которые были засажены липами и кленами. Словно леший по болоту водил. Да я не слишком и сопротивлялся этим выворотам – даже любопытно стало: сколько можно ориентировку терять при моих‑то навыках и генах следопыта? Но в конце концов мурашки по коже побежали – заколдованное это место, а может, и вовсе проклятое…
Набродившись до ломоты в ногах и обнаружив, что пошел третий час ночи, я без особого труда нашел дорогу домой. Домой… Удивительное дело: я уже считал эту необжитую квартиру своим домом. А ведь только сутки назад покинул родное гнездо Пришвиных…
Работать с Воеводой было трудно, но интересно. Когда на Кобылкинский уезд опустилась гигантская туча кровавой саранчи, Назар Шульгин инспектировал приграничные рати и‑чу. Крылатые насекомые размером с большой палец руки грозили сожрать не только посевы, домашнюю птицу и скот, но и самих местных жителей. Безжалостные и неустрашимые хищники были невероятно прожорливы и могли поглотить за день пищу, равную их собственному весу.
Воевода не стал возвращаться в Каменск из Шишков‑ца, где его застала дурная весть. Не захотел руководить операцией из своего обихоженного кабинета в Блямбе. Не полетел он и в Кобылкин – на месте командовать спешно переброшенными туда отрядами. Он вызвал в Шишковец меня и еще десяток офицеров губернского штаба; мы захватили с собой несколько пудов оружия и амуниции.
Мы летели на юг на армейском аэроплане. Ураганный ветер трепал машину, она то и дело ухала в воздушные ямы, и казалось, пришел наш смертный час. Вцепившись в скамейку, стоящую вдоль борта, я проклинал Воеводу, кровавую саранчу, военную авиацию и даже неугомонных духов воздуха. По‑моему, аэропланы – одна из разновидностей чудовищ.
«Под крылом ероплана о чем‑то поет зеленое море тайги…» – в рокоте моторов звучала популярная песня. Тайга с высоты действительно походила на море, вот только молчала она – пели пропеллеры, пели который час. Я заметил в иллюминаторе пятнышко родного Кедрина – мы летели в Шишковец напрямки, пронизывая западную часть уезда.
– Назар – голова! – перекрикивал гул мой новый приятель Ефим Копелев, такой же младший логик, как я. Он работал в Блямбе третий год и считал себя старожилом, а потому пытался мне покровительствовать. Я терпел его повадки, хоть и не нравились они мне. Но без помощи Ефима я наверняка бы наделал ляпов и попал под горячую руку Воеводы. – Который раз спасает положение, хорошенько раскинув мозгами.
– Не говори «гоп»…
– Ай! – отмахнулся Ефим. – За ним – как за каменной стеной. Уверен: сейчас тоже сдюжим. Бывало и хреновей. Прошлым летом в Симагинском уезде взошли «зубы дракона». По стерне поперли – того гляди, из коконов вылупятся грызлы и начнут всех резать направо и налево. Надо туда полтыщи бойцов по воздуху перебросить, а никак: армейские аэропланы на учениях, посадочной площадки в Симагине нет, земля от дождей раскисла. Жителям – один выход: немедля бежать, пожитки бросив. И тут Назар придумал на грызл новорожденных, пока панцири не затвердели, кожеедов напустить. Сбрасывали мы их с пассажирского аэроплана – словно рожь сеяли.
– А с кожеедами что потом? Они ведь сами…
Ефим заулыбался. У него была неотразимая улыбка – белоснежные зубы, добрые складки у рта, сияющие весельем глаза. Да и сам он был красив: высоченный плечистый блондин с осиной талией – из соловецких поморов. Барышень каменских хоть штабелями укладывай.
– Воевода все предусмотрел, ничего не упустил. Кожеедов мы потом горлохватами травили, а горлохватов – болотной «блохой». «Блохи» же сами передохли, едва корм закончился.
Я лишь головой качал. Рисковый человек Шульгин: этак можно весь уезд перезаразить. Вдруг одна мразь другую жрать не захочет или устоит перед хищником? Меняются ведь чудовища быстро: оглянуться не успеешь, а старое средство против них бессильно. Пробуй ищи что поновей, коли •времени хватит…
С кровавой саранчой трудно бороться – в схватке эти насекомые ведут себя как разумные существа. Обнаружив противника, «кровавки» тучей атакуют его, стараясь ослепить, а затем роговыми челюстями перегрызть сонную артерию. Они прекрасно знают человеческую анатомию и даже психологию, умеют хорошенько испугать врага.
Большая часть саранчи умудряется спастись от огнеметной струи и тотчас обрушивается на бойца, а другое оружие против них бессильно. Конечно, над пораженной местностью можно распылять яды. Но убить «кровавку» можно лишь отравой, смертельной и для людей.
Стаей управляет Царица Роя, остающаяся во время боевого похода в огромном «саранчовнике» – искусственном сооружении высотой с трехэтажный дом и с множеством подземных помещений. По волнам эфира, преодолевая сотни верст, несутся ее беспрестанные приказы – словно командующий сидит в штабном бункере и по радио руководит продвижением войск.
Царица Роя – одно из самых опасных чудовищ. Она является на свет в год наибольшей активности солнца (каждые одиннадцать лет) и уже несколько месяцев спустя начинает откладывать яички. Сама Царица бескрыла, вскоре после рождения она теряет подвижность, до самой смерти не покидая «саранчовника». А из яичек наряду с рабочими особями вылупляются и боевые «кровавки». Они в десятки раз меньше Царицы, бесплодны и лишены разума.
Плодятся Царицы только в жарком сухом климате – в раскаленных пустынях глубинной Азии, то бишь у соседей Сибири. При благоприятных условиях Царица может прожить не одну сотню лет, наплодив миллионы «кровавок». Под старость она вырастает размером с кита.
Накопленный жизненный опыт делает ее еще более опасным противником, а сам «саранчовник» к тому времени превращается в неприступную крепость. Порой Царицу охраняют попавшие в рабство, управляемые ею люди. И уж непременно служит ей глазами, ушами, жалами, когтями и клювами вся живность на десять верст окрест – от змей до шакалов, от скорпионов до летучих мышей.
Мудрый и человеколюбивый наш Воевода решил и бойцов поберечь, и мирных селян спасти. А потому нам предстояло ударить в самое сердце Роя. Если Царице придет конец, боевые и рабочие особи, лишившись командования, умрут от жажды в течение двух‑трех дней – самостоятельно они не способны ни есть, ни пить.
Наши наблюдатели проворонили стаю, когда она пересекала границу. Наверняка «кровавки» летели безлунной и беззвездной ночью. Учитывая розу ветров и хорошо зная сезонные миграции этой нечисти, Шульгин вычислил начальную точку перелета, а значит, и местонахождение «саранчовника». Разведка подтвердила его правоту: «саранчовник» действительно находился в Джунгарии.
Никаких дипломатических нот Президент Сибири хану Джунгарии не направлял, и разрешения на пролет над своей территорией хан Чугучак, конечно же, не давал, не говоря уж о самой карательной операции. Воевода изрядно рисковал, вторгаясь на сопредельную территорию без ведома гражданских и военных властей Сибири. Он рассчитывал провести операцию молниеносно, чтобы не засекли ни пограничники, ни караванщики.
– Долго летели! – встретив нас на шишковецком аэродроме, буркнул Назар Шульгин. Благодарности мы от него, само собой, не ждали. И все ж таки обидно.
– Думаешь, небось: слова доброго не скажет – как с цепи сорвался, – зашептал мне Копелев. – Но он отходчив во гневе и щедр на похвалу. Когда все позади. Злость – она пройдет, от волнения это. Тут уж надо потерпеть. Стоит того…
Твердой земле под ногами мы радовались до заката. Аэроплан снова заправили, и он поднялся в воздух, как только солнце ухнуло за Шимханский хребет. Воевода и его адъютант летели с нами. Шульгин никому не доверил командование вылазкой – лично возглавил бойцов. В который раз он Ставил на кон собственную жизнь – к вящему неудовольствию уездных Воевод.
Армейский пилот, давным‑давно работавший на Гильдию и немало повидавший, был мрачен. Он боялся сбиться с курса, опасался повредить машину при посадке и был убежден, что взлететь снова не удастся. А во мне сидела непонятная уверенность: Воевода прав, и мы покончим с Царицей Роя. Если долетим. Ночной полет пугал меня гораздо сильнее, чем предстоящая битва.
Незаметно мы пересекли джунгарскую границу и оказались вне закона. Теперь мы на чужой территории, и, случись что, нам никто не поможет. Хан в полном праве растереть незваных гостей в порошок.
За бортом царил мрак. Едва мы миновали последний сибирский поселок с освещенными окошками изб‑пятистенок, земля словно бы исчезла вовсе. Пилот летел по приборам, а отечественному «железу» я не очень‑то доверяю. Знаю, как порой халтурят сибиряки. Одна надежда на лет‑чика‑пилотчика: наверняка довел свою «птицу» до блеска, каждую гайку и тросик проверил сотню раз.
Сесть нам предстояло на освещенную кострами гладкую базальтовую плиту. Их разожгут два разведчика и‑чу, на долгие годы обосновавшиеся в Джунгарии. Выйдя на верблюдах из разных оазисов и совершив изнурительный дневной переход по пустыне, они должны сойтись в одну точку, чтобы встретить нас. Вполне возможно, после операции они будут раскрыты. И тогда многолетняя конспирация, тщательно разработанные легенды – все насмарку. Но, похоже, Воеводу это не слишком волновало.
Время шло, а долгожданных огоньков во мраке все не было. Неужто аэроплан сбился с курса? Даже Назар Шульгин забеспокоился – то и дело заглядывал в кабину, с трудом пробираясь через заваленный тюками салон. И хотя лицо его было непроницаемо, мы чувствовали: плохи дела. Если промахнемся, придется кружить, раскручивая спираль. Риск, что нас обнаружат, вырастет многократно.
– Вижу огни! – на третьем часу полета радостно выкрикнул пилот. Воевода передал его слова, и мы воспрянули духом.
Конечно, это могла быть ловушка. Если кого‑то из наших разведчиков поймали, ханские костоломы сумеют разговорить и камень. В их распоряжении богатейший арсенал восточных пыток. Но что такое джунгарские нукеры для тех, кто идет штурмовать «саранчовник»?
Аэроплан сделал круг над треугольником костров и пошел на посадку. Нас потянуло вперед, валя друг на дружку.
– Держи‑и‑ись!!! – прошипел Ефим, вцепившись в кожаную петлю.
Движки завыли, словно машина вошла в пике. И тут плита ударила по шасси, машина подпрыгнула. Взболтнуло всю аэроплановую начинку. Скакнул на полу груз. Слетев с сиденья, я упал на тюк с амуницией и вместе с ним сажень ехал по проходу, пока не уткнулся лбом в ящик с бомбометами.
Машину дернуло в бок, крутануло. Раздался треск, аэроплан затрясся. Машина рванулась и, будто освободившись, снова подпрыгнула. А потом опять, уже много легче, ударилась о плиту и побежала по ней. Наконец аэроплан замер. Скрип и скрежет затихли. Все!..
Пилот выпрыгнул из кабины, посветил фонариком, осмотрел крыло, затем выдвинул лесенку, поднялся по ней и распахнул дверь в салон. Внутрь ворвались прохлада и неповторимый аромат остывающего от летнего жара камня. Воздух имел здесь удивительный сладковато‑горький привкус, он был совсем другой, чем в Сибири, хотя не так далеко мы улетели от родных мест.
Пилот стоял на фоне ночи, сняв шлем с наушниками, и пытался утереть им пот со лба.
– Ну что там? – спросил Назар Шульгин, единственный из нас, кто не оказался погребен под тюками.
– Угробили «птичку»… – пробормотал пилот. – Угробили, гады…
Аэроплан зацепил крылом за выступ базальтовой плиты, и крыло разломилось. Так что обратно пойдем на своих двоих.
– Да мы тебе новую купим, лучше прежней, – сказал летчику Воевода. Он был зол, но старался не подать виду.
– А ну вас!.. – Пилот хрястнул дверцей кабины.
И‑чу поодиночке выбрались из заваленного амуницией и оружием салона. Оказалось, аэроплан замер на краю посадочной полосы. Еще десяток саженей – и мы бы ухнули на песчаные барханы с уступа высотой в трехэтажный дом.
Снаружи царила безлунная ночь – хоть глаз коли. Разведчики сразу потушили свои костры. Если нам повезло и огонь до сих пор никто не заметил, теперь нас сам черт не разглядит.
– Разгружаемся! – скомандовал Назар Шульгин.
И в свете карманных фонариков мы забегали, вытаскивая тюки и ящики из аэроплана. Разведчики нам помогали. Это были узкоглазые коренастые мужчины в светлых рубахах, шароварах и мягких сапогах. Они беззвучно сновали взад‑вперед – будто не люди, а духи ночи.
Жара спала, и скоро холод вступит в свои права; а пока настали краткие минуты идеальной свежести, нежной, ласкающей кожу и легкие прохлады.
Мы грузили поклажу на двугорбых верблюдов. Это было непросто. Упрямые животные не хотели признавать чужаков и при каждом удобном случае норовили куснуть нас или хотя бы плюнуть. Мы успевали увернуться, и все же в этом идиотском соревновании приятного было мало.
Воевода посчитал, что ночью идти к «саранчовнику» слишком опасно. На пути полчища песчаных гадов, для которых эта проклятая пустыня – дом родной. В тысячах щелей, норок и гнезд сидят они, готовые выскочить и наброситься. Утром хотя бы видно, в кого стрелять. И потому в поход мы двинулись на рассвете – едва забагровел лилово‑черный горизонт.
Незаметно подобраться к «саранчовнику» нам не удалось. Подвластные Царице Роя летучие мыши засекли аэроплан еще на подлете к базальтовой плите. И Царица имела в своем распоряжении полночи, чтобы собраться с силами и встретить незваных гостей.
Восемь верблюдов, которых вели разведчики, несли на себе часть нашего оружия, боеприпасы, амуницию и провиант. Мы шли пешком, зато налегке. Воевода шел во главе каравана, задавал темп и первым встречал опасность.
Мы добрались бы до «саранчовника» всего за пару часов, не мешай нам Царица. Однако наш поход затянулся и захватил самое жаркое время суток. Пекло было такое, что и грешникам в аду не снилось. Неподвижный воздух ложился нам на головы и плечи раскаленным тяжелым покрывалом. Нагревшаяся во флягах подсоленная вода была отвратительна. Я плавился, как сыр на сковородке, я подыхал от жары, ибо впервые в жизни очутился в самой настоящей пустыне, среди раскаленного песка. Он прожигал насквозь подошвы сапог и портянки, и только благодаря самозаговорам мы шли, не замечая боли.
Кто бы мог подумать, что жалкие пять верст мы будем преодолевать целых семь часов? Птицы пикировали, держа в когтях ядовитых скорпионов или тарантулов, и сбрасывали их нам на головы. Нужно было одновременно задирать голову, следя за сверкающими небесами, и внимательно смотреть под ноги – не такое это простое дело. Ядовитые змеи возникали словно ниоткуда и бросались на людей и несчастных верблюдов. Не всегда мы успевали вовремя заметить их и сделать точный выстрел.
Укушенные эфами и степными гадюками бактрианы опускались на колени, клали голову на землю и закрывали глаза. Хорошо хоть не глядели на нас с тоской и укоризной. Все приспособления верблюдов к суровой пустынной жизни не могли им помочь – ни способность обходиться без воды два месяца, ни умение делать по полсотни верст в сутки с поклажей до пятнадцати пудов, ни наличие толстых мозолей, спасающих от раскаленного песка. На каждого бактриана приходилось сразу по нескольку смертельных укусов.
Еще на первой версте мы потеряли четырех верблюдов. Часть поклажи перегрузили на уцелевших животных, но одеяла, половину еды и пять коробок с патронами и гранатами пришлось зарыть в песок. Потом атак стало меньше: жара действует на всех. Но теперь мы боялись шагнуть: вдруг из невидимой норы выскочит очередная ядовитая тварь и вопьется тебе в ногу? Рано или поздно даже самые натренированные органы чувств начинают уставать. И наша способность к сопротивлению слабела с каждым часом. Враги беспрерывно мерещились нам в танцующем от жара воздухе. Мы пытались разглядеть их сквозь черные круги, роящиеся перед глазами. Мы пытались услышать их сквозь кладбищенский звон в ушах. И медленно, страшно медленно шли вперед.
На третьей версте мы попали в заросли белого саксаула. Там была мертвенная тишина, и похожие на скелеты деревья тянули к небу свои белесые сучья толщиной с руку. Их окружали кучи сухих веток, которые отмирают в начале каждого лета. Скопившиеся за долгие годы ветви кое‑где погребали под собой материнский ствол. Многие деревья давно погибли, но так и стояли мертвые. Ведь древесина саксаула никогда не гниет и настолько тверда, что о нее затупится самый острый топор.
Мы шли по извилистым проходам в саксаульнике. Хоть и густы были заросли, в них нет ни малейшей тени, и, казалось, жара душила еще сильнее – голые ветви ничуть не защищали от солнца, а переплетенные стволы преграждали дорогу возникшему было ветерку.
Когда позади осталась половина пути, наш караван растянулся. Мы едва передвигали ноги. Чудо, что ни с кем из нас не случился тепловой удар.
Ефим Копелев вдруг провалился по пояс в какую‑то яму. Мы тотчас вытащили его за руки. Слава богу, он ничего себе не сломал и даже не вывихнул – лишь потянул связки. Это было начало нового испытания. Дальше ловушки встречались на каждом шагу. На ближних подступах к «саранчовнику» какие‑то звери успели нарыть сотни, если не тысячи подземных ходов.
Наши уцелевшие к тому времени верблюды неминуемо поломали бы ноги. Пришлось оставить их под охраной разведчика и двоих офицеров. Верблюды очень пригодятся нам на обратном пути. Там же мы сгрузили запасы пищи, амуницию и даже часть личного оружия. Ведь нам теперь тащить на себе бомбомет и ящики со снарядами.
Глотнув мерзкой водицы, мы взгромоздили на себя тяжеленный груз. Только Воевода и хромающий Ефим Копелев шли налегке, зато они должны были прикрывать остальных.
На мою долю выпало нести двухпудовый ствол бомбомета. В паре со мной был второй разведчик, не проронивший за всю дорогу и двух слов.
Полуторасаженный металлический ствол был обмотан покрывалом и все равно раскалился, так что не было терпежу. То и дело повторяя самозаговор, мы с разведчиком пытались выдержать эту боль. Из‑за его действия меня охватило тупое безразличие ко всему на свете, но после я обнаружил на плече огромный лопнувший пузырь, и мясо было стерто чуть не до кости. Вытекшая лимфа и кровь пропитали одежку и засохли на ней серо‑бурой коркой.
Мы шли вперед через не могу, пошатываясь, оступаясь, с трудом разбирая дорогу. Едва не теряли сознание, но упрямо передвигали ноги. Казалось, сама природа была против нас. А вдруг именно мы, и‑чу, а не чудовища – выродки, смертельно опасные для мироздания, и мать‑природа справедливо желает стереть нас с лица Земли?
И вот наконец вдалеке показался он – проклятый и долгожданный «саранчовник». Это было грандиозное сооружение – пятнадцати саженей в высоту и восьми в диаметре у основания. Кривоватая, чуть склоненная к западу крепостная башня, изрытая множеством отверстий. Воевода потом сказал, что таких больших «саранчовников» он еще никогда не встречал. А ведь в бытность свою разведчиком в пустыне Гоби Шульгин повидал их десятка два. Самое трудное было подобраться к «саранчовнику». Когда он оказался в пределах досягаемости бомбомета, все подумали, что судьба боя решена. Разнести в клочья этот рассадник чудовищ – дело техники. Офицеры спешно устанавливали трубу бомбомета на треноге, а из песка десятками выпрыгивали обезумевшие суслики, пытаясь вцепиться нам в руки. Воевода и разведчик стремительно поворачивались и взмахивали мечами, словно и не было изнурительного перехода по пустыне. Лезвия рассекали несчастных сусликов пополам.
И тут из кривой башни к нам потекла красная река – миллионы слепых рабочих особей, посланные своей Царицей. Они не имели ни ядовитых жвал, ни острых когтей, ни сильных челюстей. Они должны были задавить нас массой, затопить, погрести под собой…
Пули разбрызгивали насекомых, но через окровавленные ошметки тут же перетекал неостановимый красный поток. Насекомые не обращали внимания на огонь, они не боялись смерти, не зная, что это такое. А мы не могли расстреливать их всех – для этого понадобились бы сотни тысяч патронов. Живая река катилась на нас.
Подпустив саранчу ближе, мы разрядили в нее огнеметы. Остатков горючей смеси хватило лишь на полминуты: мы изрядно потратились по дороге сюда. Затем мы начали забрасывать красную реку гранатами. Надолго их не хватит.
Назар Шульгин зарядил фугасную бомбу в ствол и сделал первый выстрел. Грохот ударил в уши, бомбомет дернулся и пропал в едком вонючем дыму. Бомба взорвалась, ударив в основание кривой башни. Башня содрогнулась.
– Снаряд! – рявкнул Воевода.
Ему поднесли новую фугаску. Выстрел. Башня снова вздрогнула, но устояла. Когда дым и песчаная пыль рассеялись, в основании мы увидели саженную дыру.
Нас захлестнула первая волна «кровавок». Мы топтали их, молотили прикладами. Они хрустели, поскрипывали, шелестели. «Кровавки» накатывались, и вскоре мы погрузились в них по колени. Заряжать бомбомет стало труднее. Однако Шульгин продолжал вести огонь.
Выстрел. Попадание! Выстрел. Точно! Выстрел. В цель! Река продолжала течь, изливаясь из огромных пробоин в «саранчовнике». Я больше не мог топтать «кровавок». Не мог я и подносить снаряды. Ноги мои до бедер увязли в липкой беловато‑красной гуще.
Тугой напор тысяч хитиновых телец опрокинул меня на спину. Медленно и оттого еще более страшно я стал погружаться в месиво из живых и мертвых «кровавок». «Конец!» – промелькнула мысль, и я, зачем‑то набрав в грудь воздуха, скрылся с головой.
Выстрел… Это была последняя бомба Воеводы. Грохот докатился до меня сквозь толщу копошащихся насекомых. И тут в мире что‑то изменилось. Звуки внезапно смолкли, прекратилось вокруг меня и всякое движение. «Кровавки» застыли в ожидании нового приказа – а его не было. Затем они начали расползаться. Мы перестали быть их врагами. Теперь они не замечали нас, они уже не замечали никого и ничего. Значит, Царица Роя убита.
Выбравшись из гущи мертвых «кровавок», отплевавшись, продышавшись и очистив лицо от мерзостной, вязкой массы, мы без сил повалились на песок. Шульгин один остался стоять, вцепившись в свой бомбомет. Он привязал себя к треноге, чтоб не снесла живая волна, и только поэтому смог сделать решающий выстрел. А теперь у него просто не было сил освободиться.
Обратный путь к сибирской границе был долог и труден, но куда легче прорыва к «саранчовнику» сквозь раскаленную пустыню. И неделю спустя мы уже сидели в купе скорого поезда и, не веря своему счастью, попивали крепко заваренный чай с настоечкой пополам, а потом блаженствовали на чистых накрахмаленных простынях.
Подъезжая к Каменску, я решился задать Воеводе давно занимавший меня вопрос:
– Почему вы взяли с собой именно нас, а не алтайцев или, скажем, беглых уйгуров? Мы ведь не знаем пустыни, не привыкли к такому пеклу и могли погубить экспедицию.
Назар усмехнулся и покачал головой. Оказывается, он всего‑навсего решил проверить в деле нас, штабников. Ему было необходимо знать, чего мы стоим и можно ли полагаться на нас в трудный момент.
«Он хотел пропустить нас через самую лихую мясорубку – и пропустил, рискуя собственной жизнью, – думал я, пораженный. – Он никогда не останавливается на полпути, ни в чем не знает удержу. Не дай бог, грянет лихая година…»

Глава третья
Раскол

Шло время. Постепенно я привык и к нудной штабной работе, и к неожиданным заданиям, которые изредка поручал нам Воевода. Настолько вошел в колею, что порой начинало казаться: другой жизни и быть не может. Будущее мое определено, время расписано на годы вперед.
Ничто не предвещало грозы. Жизнь в стране понемногу успокоилась после неудавшегося путча «черных егерей». Он с самого начала был обречен: коллективное самоубийство – и только. Благородное безумие пытающихся вылечить страну и не знающих спасительного рецепта офицеров. Их не поддержала ни армия, ни тем более народ, который вообще ничего не понял. Чрезвычайные меры одна за другой были отменены, были назначены президентские выборы, которые прошли без каких‑либо сюрпризов.
Закулисные интриги, подковерная борьба, грязные слухи, размноженные газетами и эфиром в ходе предвыборной гонки, – ничто не смогло поколебать позиций Валуна. (Именно так в народе прозвали господина Лиознова, нашего Президента.) Никому из конкурентов не удалось выбить его из колеи, ни разу не заставили сорваться – побагроветь или побелеть от бешенства, рвануться с места, опрокидывая стулья, рявкнуть во всю глотку. А ведь попыток было не счесть. Несмотря ни на что, он оставался безмятежно спокоен, порой чуть улыбался уголками рта, разглядывая зарвавшегося оппонента, словно это был утративший чувство меры паяц или вообще шалун малолетка.
Гильдия демонстративно сохраняла нейтралитет, и Президента вроде бы это устраивало. До поры до времени.
Послушав наполненное казенным оптимизмом выступление главы Сибирской Республики, который посетил Каменск в ходе избирательного турне, я понял, на кого, кроме убиенного вервольфа, похож наш Воевода. На господина Лиознова – при всей внешней несхожести. Они явно одного поля ягоды. Оба держат в себе огненный смерч, готовый вырваться наружу и испепелить все вокруг. Они – заряженные гранаты с невыдернутой чекой.
Собранные в оперном театре губернские чиновники рукоплескали и подносили корзины цветов сановному кандидату, и в этом ликующем зале я чувствовал себя белой вороной и паршивой овцой – одновременно. Всеобщее ликование с детства меня пугает. Люди не должны выглядеть заводными игрушками. Слава Логосу, в Гильдии не поощряется единомыслие – не то что в миру.
Назар Шульгин тоже явился в театр. Верноподданнические чувства он выражать не стал, сохраняя лицо Гильдии, но поприветствовать настоящего и будущего Президента Сибири все же подошел.
У Лиознова был острый взгляд. Он тотчас выделил Воеводу из общей череды жаждущих прикоснуться к вершителю судеб и ринулся к нему, будто к старому другу, хотя они были едва знакомы. Крепко пожал Шульгину руку, вернее, сдавил со всей богатырской силушки. Была у Василия Петровича такая любимая игра – «давилка». Воевода с честью выдержал медвежье пожатие: не охнул, лицо не скривил, даже улыбнулся, а ведь Президент был его на голову выше и вдвое шире в плечах – настоящий гигант. И ручищи у Лиознова огромные, точно лопаты, и крепкие, как стальные рукавицы средневекового ратника.
Словом, понравился Назар Шульгин Президенту. Разговорились они, тормозя очередь «отцов города», желающих поручкаться с Валуном. И уже прощаясь – в нарушение протокола, – Василий Лиознов вдруг пригласил нашего Воеводу отобедать с ним с глазу на глаз в личном вагоне президентского поезда. Перед отправлением у Президента оставался свободный час, на который претендовал господин губернатор. Отвергнутый Черепанов был оскорблен до глубины души и затаил на Шульгина смертельную обиду.
О чем говорили Воевода с Президентом, неизвестно. Казалось, никаких ощутимых последствий для Гильдии их встреча не имела. Но это было не так…
Ну а выборы закончились грандиозным успехом Василия Лиознова, пошедшего на второй срок. Наш народ, как известно, от добра добра не ищет.
У Гильдии всегда было секретное оружие. Вот, например, «умные» стрелы, которые самолично заговаривал Великий Логик Сибири Феофан Васильчиков. Их разослали по стране фельдъегерскими конвоями. Согласно строжайшему приказу, стрелы следовало хранить в оружейных комнатах губернских Воевод – в отдельных серебряных сундуках, запечатанных сургучом и могучим логическим заклинанием от взлома. Говорят, на очереди стояло производство «умных» пуль. А потом… Что оставили Великие Логики на потом, теперь уж никто не узнает.
Меня, как и большинство офицеров Гильдии, случившееся застало врасплох. Выпущенные из арбалетов «умные» стрелы с отравленными наконечниками пролетели над пустым и печальным ночным рынком и в ожидании рассвета зависли под крышами овощных рядов, приклеились к застрехам соседних складов, легли на карнизы. Было пущено в ход секретное оружие Гильдии, припрятанное на черный день.
Утром Центральный рынок стал наполняться людьми. Шумные разноязыкие торговцы из Туркестана и Джунгарии появились на своих местах и начали раскладывать товар. Рынок еще не открылся, и покупателей не пускали. По эфирному сигналу самонаводящиеся стрелы вылетели из засад и устремились к цели. Отравленные наконечники вонзались южанам в грудь, шею, руку. Смерть наступала мгновенно. Охрана рынка, состоящая из низкорослых сибирских тюрок, тоже полегла вся.
Через минуту‑другую торчащие из мертвых тел «умные» стрелы, заряженные могучим заговором, вспыхнули и сгорели дотла, лишив полицию единственной, но неоспоримой улики.
Полицмейстер напрасно костерил своих подчиненных, и сыщики впустую прочесывали город – следов не осталось никаких. Но мы‑то понимали, что убийство совершено по приказу или с ведома верхушки и‑чу. А кому была выгодна эта акция устрашения? Разве что «Белой воле».
Решение поддержать движение «Белая воля» Воевода Назар Шульгин принял давно, но до последнего времени скрывал свои политические пристрастия. Он не спеша проводил чистку Военного Совета каменской рати, всюду расставляя своих людей. В каждом конкретном случае он находил убойные аргументы, уходящий в отставку оказывался кругом виноват и пятнал честь Гильдии, а новый начальник – хоть и темная лошадка, но, по крайней мере, вляпаться в грязь еще не успел.
А потом прошло закрытое заседание Совета, было отправлено секретное письмо Воеводам уездных ратей, и наконец состоялся хорошо подготовленный губернский съезд, на котором Назар выиграл по всем статьям. Противники были раздроблены, они только мешали друг другу бороться с Воеводой, и запутанное их междоусобной словесной баталией «болото» при решающем голосовании поддержало власть.
Перед голосованием по старой гильдийной традиции состоялись прения. В нашем опасном деле, как в разведке, каждый имеет право высказаться. На трибуну поднимались Воеводы и старшие логики, «прели» в поддержку мудрого решения Назара Шульгина, которое давным‑давно назрело и перезрело. Им изредка подпевал кто‑нибудь из штабных писарей. Оперативники понуро молчали или обменивались ядовитыми репликами, но выйти на трибуну не решались.
На моих глазах происходило самое страшное: Гильдия по доброй воле загоняла себя в угол. И обратной дороги уже не будет. Явь походила на ночной кошмар, когда нужно спасаться от смертельной опасности, а руки‑ноги ватные, не сгибаются. Надо было что‑то делать. Ведь потом сам себе не прощу.
Когда я написал записку и послал по рядам в президиум, сидящий рядом Ефим Копелев шепнул мне на ухо:
– Только не ошибись.
– Не боись – с детства в солдатиков играю, – ответил я, стараясь выглядеть бодрячком.
Он лишь покачал головой.
Моя записка дошла по назначению, в президиуме пошептались, и через пять минут председательствующий на съезде главный архивист Чекало, старейший и‑чу камен‑ской рати, объявил:
– Выступает перцовский Воевода Андрей Хржанский, приготовиться младшему логику Игорю Пришвину.
Дело сделано! Меня на мгновение окатило жаром и тотчас бросило в холод. Я рывком поднялся с жалобно скрипнувшего кресла. Копелев ухватил меня за рукав, словно желая притормозить, затем отпустил.
Мы с Ефимом сидели в тридцатом ряду. Я шел по широкому проходу актового зала Блямбы мимо сотен лучших и‑чу губернии и краем уха слышал нелестные высказывания в свой адрес. Дескать, выслуживается, воеводский любимчик, совесть потерял.
Назар Шульгин встретился со мной взглядом и поощрительно улыбнулся – мол, самое время выступить молодым. Ты уж не подкачай, парень…
Я присел на свободное кресло в первом ряду и прислушался к тому, что говорит Хржанский. Воевода города Перцовска, похоже, страсть как не любил выходцев из южного закордонья, считая их приспешниками пустынной нежити. А потому предлагал вышвырнуть их из страны и намертво запечатать границу. Закончил свое выступление Хржанский дежурными славословиями в адрес Воеводы. В ответ раздалось несколько вялых хлопков. Все устали от повторов. Пора было раздавать бюллетени для голосования.
Я взбежал на сцену, проскользнул мимо длинного, застеленного черно‑белым сукном стола президиума и встал на трибуну. Ухватился за пюпитр руками и обвел глазами притихший зал. Тысяча и‑чу смотрели на меня. Заранее подготовленные дипломатические обороты присохли к языку, и я сразу взял быка за рога:
– За пролитие крови легче всего голосовать тем, кто остается в тылу. – Это был мой первый выстрел, и он попал в цель. Занимавшие первые ряды штабники задвигались и загудели. Галерка тоже зашевелилась. Весь зал ожил. – Не вижу я, чтоб ловцы в бой рвались – те, кому предстоит мечами махать. А за пролитую кровь мирян с нас еще спросят – можете мне поверить.
Я сделал паузу, чтобы перевести дух. Рокот в зале не смолкал.
– Сейчас под самым благовидным предлогом, – продолжал я, – нам предлагают похоронить Гильдию. Растоптать главный принцип отношений с государством: никакой политики, всегда над схваткой и любая власть – от бога. – Получилось слишком сложно. Я испугался, что не все меня поймут, и повторил другими словами: – Мы не должны воевать с мирянами, даже если они нападут. Мы не должны брать власть, даже если правители Сибири никуда не годны.
Последние мои слова потонули в гуле. Гул превратился в рев. Зал бушевал. Несколько человек у сцены вскочили на ноги и яростно махали руками, взывая к президиуму. На галерке все встали. В амфитеатре дело дошло до драки. Сцепились мои сторонники и противники. Дежурные пытались их растащить. Напрасно председательствующий отчаянно тряс колокольчиком. Я гаркнул, пытаясь перекричать зал:
– Гильдии – ко‑о‑нец!
Шульгин ударил в гонг. Ударом этого гонга открывали и закрывали съезды и торжественные собрания. Густой, нескончаемый звук гулко разнесся по актовому залу, и остальные звуки разом смолкли.
– Заканчивайте, Пришвин, – брезгливо выдавил из себя Воевода. Он разочаровался во мне. Больше я для него не существовал.
Я закашлялся, хлебнул воды из стоящего передо мной граненого стакана и произнес глухо:
– Я не призываю сместить Воеводу. Я прошу голосовать «против» по одному пункту повестки дня. Но это вопрос жизни и смерти. – Я снова возвысил голос: – Одумайтесь, и‑чу. Остановитесь, пока не поздно!
И, ни на кого не глядя, пошагал на свое место. Только тут я почувствовал, что весь взмок. Зал снова загудел, хоть и заметно тише.
На такой ноте завершить прения было никак невозможно, позволить моим единоверцам прорваться к трибуне – тоже. Воевода принял единственно верное решение. Он посовещался с Чекало, и старик объявил:
– Слово предоставляется Назару Шульгину.
– Соратники! Я предлагаю закрыть прения, – хорошо поставленным голосом произнес Воевода. – Время дорого. Только что прозвучала супротивная точка зрения. Я готов подписаться почти под каждым словом господина Пришвина. (Зал охнул. Будучи прирожденным оратором, Шульгин умел управлять аудиторией.) Но!.. (Зал затаил дыхание.) С выводами категорически не согласен. Если Гильдия и впредь будет бездумно следовать вековым установлениям, она окажется на свалке истории. Уверен: ждать осталось недолго. Настало время коренных перемен. Решается наша судьба. Хватит бежать от проблем Сибири. Хватит шарахаться от мирской власти, которая наконец‑то пошла на сближение с Гильдией. Упустим шанс сейчас – завтра будем кусать локти, но другого шанса уже не будет. Пора навести порядок в стране нашей необъятной.
Пока Воевода говорил, и‑чу слушали его, боясь вздохнуть. Теперь они снова зашевелились. Сотни тревожных шепотов слились в шелестящий гул. И тогда Назар Шульгин произнес еще два слова:
– Давайте голосовать.
Сразу после объявления результатов голосования я, с грохотом хлопнув сиденьем, поднялся с места. На миг показалось, что из зала уйду я один. Но несогласных с Воеводой оказалось не так уж мало. Бойцы и командиры привставали с мест, озирались и начинали протискиваться к проходу. Я увел за собой добрую треть зала. Назар мне этого не простит. Плевать. Отступать все равно некуда – мы дошли до точки.
Нужно было организовать оппозицию. Первым делом я послал гонцов в Кедрин – звать подмогу. Все, кто мне верит, все, кто может, пусть отправляются в Каменск. Но прямиком ехать в город кедринцам не стоило. Пусть сходят с поезда, не доезжая трех остановок, собираются в захудалом пригороде Каменска – Вороньей Даче и ждут условного сигнала. Главное, чтобы Воевода не пронюхал о моем личном резерве.
Потом я занялся таежными и‑чу. Если свирепо рычащие, готовые броситься врукопашную таежники не найдут куда приложить чешущиеся руки, то, без толку пометавшись по Каменску, они покинут город и спрячутся в медвежьих углах, надеясь пересидеть лихую годину. И тогда их пряником не выманишь из берлоги. Моя задача – перехватить эту шатию‑братию, направив в нужное русло еще не угасший праведный гнев.
Ни для кого не секрет: таежники – лучшие бойцы Гильдии, хоть и не слишком уверенно чувствуют они себя среди каменных громад. Снайпер – он и в Африке снайпер. Если белку в глаз бьешь за четверть версты, то и в стрелка, засевшего на чердаке, девять граммов всадить – плевое дело.
Городских и‑чу агитировать легче: им прятаться некуда, они как на ладони, и расправиться с ними проще пареной репы. А значит, очень многие из них примкнут ко мне. Так и вышло. Лишь человек десять решили сделать ноги, поискав справедливости в Столице или на чужой стороне. Пусть себе ищут…
Большинство делегатов из южных уездов пошли за мной с самой первой минуты – когда я рванулся из зала, грудью разрезая густой, застоявшийся воздух, пропитанный единодушным выдохом большинства. Кедрин, Шишковец, Дутов – приграничье, привыкшее рассчитывать только на собственные силы. Нашенские и‑чу сильны единством, взаимовыручкой и безоглядностью своей. А вот с кем пришлось повозиться, так это с северянами да горцами.
Был ли у меня опыт в таких делах? Конечно нет. Оппозиция… Само это слово долго не укладывалось в голове, шебаршилось, рождая тревожные мысли. Многотысячная рать раскололась надвое, и вся наша жизнь покатилась под откос.
Однако на то она и жизнь, чтобы круто менять человеческую судьбу, ставить перед тобой немыслимые еще вчера задачи. И ты, если не хочешь камешком – на дно, исхитришься вынырнуть из закрутившего тебя водоворота.
Моей штаб‑квартирой стал ресторан со странноватым названием «Прощальный луч». Пользуясь тем, что хозяин затеял ремонт вестибюля и подсобок, я на неделю откупил главный зал всего за сто червонцев. Находился «Прощальный луч» неподалеку от Южного вокзала – того самого, на который я прибыл полгода назад. Поэтому перехватывать разъезжающихся по домам и‑чу было не так уж трудно. Поручил я это дело кедринской делегации – самым надежным моим союзникам.
Нагруженные покупками, минуя строительные леса и груды мусора, входили бойцы в роскошный зал ресторана. Настороженно озирались, как будто их здесь могла поджидать стая голодных волков.
Многие таежники приходили с оружием, которое я видел только на картинках в рукописном дедовском учебнике: с настоящим капканным ружьем на черном порохе, веерным ятаганом с двумя дюжинами выбрасываемых лезвий, тройным арканом с проволочной сетью из метеоритного железа и кое‑чем еще. Я точно в музее побывал.
Первым делом я сажал Истребителей за стол – накрытый по‑походному, но обильный. Была тут и «белая головка», но совсем немного – по фляжке на брата: важно соблюсти меру. Сытых и слегка захмелевших легче уговорить.
Иногда за столом оказывался один и‑чу, порой несколько разом. Вместе с ними непременно трапезничал кто‑нибудь из моих людей – так спокойнее. Гости не будут опасаться отравы да и стесняться станут меньше. Удобно и приятно, когда есть кому водочки подлить, кушаний подбавить да приятной беседой развлечь.
Поначалу я сидел вместе с гостями, добросовестно играя роль радушного хозяина, но вскоре почувствовал: все, больше не могу. Ни есть‑пить, ни даже смотреть на это бесконечное застолье. Теперь я подсаживался к гостю и заводил разговор, лишь когда мне докладывали, что обед подходит к концу.
Начинал я издалека, неспешно приближаясь к самому главному. А если гость проявлял нетерпение, я круто менял тактику и сразу переходил к сути дела.
Моя позиция была проста и конкретна. Оставалось довести ее до собеседника и прощупать, согласен ли он с ней. Если нет, то почему? И можно ли перетянуть его на нашу сторону?
– Надо раз и навсегда покончить с «вольниками». Чтоб неповадно было рушить священные устои Гильдии. Чтоб помыслить о предательстве никто из и‑чу не смел. Чтоб до дрожи в коленках боялись сунуться в мирские разборки. Наша задача – разбить Шульгина малой кровью. Коли удастся… Каждый павший и‑чу – это удар по рати, подарок чудовищам, которые только и ждут, чтобы мы перегрызлись.
И‑чу хмурился, кряхтел, кашлял в кулак, ерзал на стуле.
– Ты со мной согласен? – допытывался я. – Или у тебя другое в мыслях?
– Ну, вообще‑то… Если так посмотреть… В конце концов… Как ни крути… Ёшкин кот…
Присказки были у всех разные, а итог один: ничегошеньки я с первого приступа добиться не мог. Я продолжал осаду.
– Сижу вот, думаю: а зачем вообще Воевода ввязался в эту поганую историю? И вижу лишь два ответа: либо, разум потеряв, он к мирской власти рвется, либо сговорился с нашими врагами. Не знаю, что хуже.
– Страшные вещи ты говоришь, Игорь Федорович, – серьезнел тут мой собеседник. – А ну как ошибаешься? Краски сгущаешь? Может, просто терпение у людей лопнуло? Или ум короток оказался? А ты сразу: «Измена! Измена!»
– Купцов чужестранных перебить, стравив Сибирь с соседями, – это ты называешь «терпение лопнуло»? – шел я на третий приступ. – А коли ум короткий, тем более надо дураков власти лишить – пока не поздно.
Выдержке и упорству моему тогдашнему сейчас завидую. В конце концов дожимал я почти каждого, кроме самых упрямых или боящихся города как чумы. На вокзал из «Прощального луча» возвращался один из десяти.
Сведения из других губерний поступали в мой штаб тонкими ручейками, нередко противоречили друг другу. Хорошенько процедив их сквозь ситечко здравого смысла, можно было извлечь здравое зерно. Я понял: остальные Воеводы губернских ратей выжидают, внимательно следя за происходящими в Каменске событиями. В нашей губернии, стало быть, и состоится решающая проба сил. Она определит дальнейшую судьбу Гильдии да и всей Сибирской державы.
Что касается кедринского Воеводы Никодима Ершова, то с его молчаливого согласия ко мне перешли чуть ли не все бойцы его рати. Проиграй я, и ему не сносить головы. Почему же этот матерый и‑чу вверил свою судьбу выскочке, пытающемуся разом перепрыгнуть через несколько ступенек служебной лестницы? Значит, прав я. Прав, черт возьми!
Один вопрос грыз меня беспрестанно, хотя, казалось бы, радоваться надо, а не кручиниться. Почему Шульгин медлит, не наносит упреждающий удар? Ему наверняка донесли, что я собираю людей. А ведь в первые дни у него было полное превосходство в силах: под его контролем находились почти все боеспособные отряды и‑чу в Каменске и округе.
Нет, бояться поражения он не мог. Быть может, лелеял надежду, что мы одумаемся и, понурив головы, придем каяться? Очень сомневаюсь. Тогда почему Воевода не посылал к нам своих эмиссаров, не вступил в переговоры, пытаясь запугать, задобрить, подкупить? Или Назар Шульгин не желал пролить ни капли братской крови? Но тогда тем более он должен был что‑то делать, а не ждать у моря погоды, глядя, как с каждым днем тает его преимущество! Мы‑то ведь яро готовились к бою.
Почему Шульгин медлил? Это оставалось для меня загадкой еще очень долго. Лучше бы не узнать мне ответ никогда!
Первую партию добровольцев с юга привез на Воронью Дачу скорый поезд Кедрин – Каменск. Группу из тридцати шести здоровенных молодых таежников (все богатыри – как на подбор) я встречал лично. Во‑первых, не хотел, чтобы простодушным бойцам из глубинки кто‑нибудь задурил головы. К правде их еще надо подготовить – шажок за шажком. Суровая правда на нашей многострадальной родине страшнее приукрашенной лжи – по крайней мере, попервоначалу… А во‑вторых, боялся, что они загуляют, сидя без дела. Поэтому надо так загрузить их тренировками, чтоб свободной минутки не было и к ночи от усталости валились с ног.
Таежникам я тоже придумал занятие: они в сопровождении городских и‑чу изучали Каменск, подыскивали и тайком обустраивали себе снайперские позиции на чердаках и крышах.

Глава четвертая
Снежный ком

Кто первым нанесет удар – тот и победил. Все решает внезапность нападения. А значит, никаких очевидных для противника приготовлений к атаке делать нельзя. Тяжелое оружие в Каменск не ввезти, живую силу в ударный кулак не собрать. Утешало одно: руки в равной степени были связаны у обеих сторон. Поэтому и мобилизацию в губернии Воевода не объявлял, ведь чисто внешне, для остального мира, ничего особенного в Каменске не происходило: мирный город – в текучке обычных дел; Гильдия, как всегда, спокойно и уверенно стоит на страже…
Операцию следовало планировать по минутам. Отрепетировать до блеска и идеальной заученности – если не на учениях, то хотя бы в ящике с песком и в наших головах. Как только начнется, нельзя сбиться с ритма ни на один такт. Где‑то чуток задержишься – и попали твои пушечки к неприятелю, на чердаках и крышах засели чужие снайперы, снаряды укатили в неизвестном направлении, а мосты заминированы.
Но вот все готово к бою. Пальцы стискивают рукояти мечей, нашаривают чеки гранат, ложатся на спусковые крючки, глаза приникли к прицелам. Казалось бы, чего проще: махни рукой, гаркни во всю командирскую глотку, и попрут в бой кровавый верные тебе полки, столкнутся грудь в грудь с такими же молодцами с супротивной стороны… Ни черта подобного. Даже последним денщикам в обоих лагерях ясно как день: даже по приказу открыть огонь по своим рука не поднимется ни у тех, ни у других.
Повод нужен. Явный, для каждого очевидный – чтоб оправдаться перед всем миром и потомками и успокоить собственную душу. Началась игра на нервах: кто первым не выдержит, сорвется и даст повод для нападения. Порой чисто подсознательно и мои бойцы, и «вольники» провоцировали друг друга, подталкивали к роковой черте – насколько хватало совести, смелости и воображения.
Напряжение висело над городом – хоть глазу не видно, но чувствовали его абсолютно все: от грудных младенцев до прикованных к постелям стариков. Его ощущали даже кошки с собаками. Они выли и мяукали без видимой причины, а когда появлялись на улице, жались к стенам домов, перебегали из подворотни в подворотню. Проняло даже безмозглых голубей. Они трудились на чердачных балках, перекрытиях да под застрехами, боясь вылетать наружу, несмотря на свой неутолимый голод.
Стороны продержались долго. Бойцы стискивали зубы, терпя ругань и поношения, отворачивались или закрывали глаза, если невмочь было смотреть на гнусные выходки противника. Хулиганов да охальников среди и‑чу обнаружилось немало. На удивление. Я и представить себе не мог…
Вконец распоясался народ. Впервые в жизни ребятки могли показать, на что способны, не скрываясь и даже гордясь своим умением издеваться над людьми. Когда тебе недвусмысленно намекают, что можно все, мало кто сумеет удержаться.
Первыми не выдержали «вольники». Каюсь: эту операцию задумал лично я, и пролившаяся кровь – на моих руках. Я отобрал десяток кедринских ребят, каждого из которых знал по имени. Не раз и не два мы вместе ходили на летучего вепря или змееглавку. Отзывал я их в сторону по одному и спрашивал тихо, чтоб не донеслось до чужих ушей, готовы ли они рискнуть головой ради святого дела, вызвать огонь на себя. Если нет, могут как ни в чем не бывало вернуться в отряд. Ни один не отказался.
Отобранные мною кедринцы демонстративно обвешались оружием с головы до пят, сели в грузовик и прикатили в центр города. Никто им не препятствовал. Городовые в те тревожные дни боялись нос казать из полицейских участков. А мотоциклетный патруль «вольников», заметивший вражью машину на пересечении Думского бульвара и Второй Купеческой, погнался было за ней, но затем отстал.
Высадились кедринцы напротив губернского филиала Торгово‑промышленного банка. У его парадного входа с улыбающимися грифонами по бокам гранитной лестницы уже пятый день стоял усиленный пикет «вольников» под командованием моего знакомого – старшего ловца Кольки Страхова, который прославился своими победоносными дуэлями. Был он человеком до крайности вспыльчивым, пожалуй самым необузданным в губернской рати, и потому отлично подходил для назначенной ему роли.
Высадились и вразвалочку двинулись к пикету. Командиром кедринцев я поставил Сергея Платова – хотел быть уверен, что все будет сыграно как по нотам. Ради святой идеи он маму родную не пожалеет.
Платов шел впереди, приплясывая и похлопывая себя ивовым прутиком по голенищу хромового сапога, и громко насвистывал мелодию «тореадор, смелее в бой». На лицо напустил выражение наглое, самоуверенное – ни дать ни взять самовлюбленный мерзавец, привыкший вытирать ноги о каждого, кто встретится на пути. Артист!
Ласково светило солнышко, окрашивая теплой желтизной стены домов. Воздух разогрелся, и казалось, будто вернулось лето. Чирикали на подоконниках воробьи, сыпали вниз крошки. Из окон дома напротив неслись громкие детские голоса… Последние минуты мира.
Страхов заподозрил неладное, крикнул своим:
– К бою! – и устремился навстречу кедринцам. Револьвер из кобуры не вынимал – только руку держал на эфесе палаша.
Сергей Платов будто и не заметил его – продолжал себе пружинно вышагивать. Столкнулись грудью – на полном ходу, сшиблись так, что шапки с голов слетели. Оба равновесие потеряли, руками одинаково взмахнули, чтобы не упасть.
– Стоп! – негромко, но убедительно прорычал Страхов. – Не доводи до греха! – Он чуть присел, растопырив руки, словно готовился к борцовской схватке.
– Пр‑рогулке мешаешь? – с усмешкой пророкотал кедринец. – Мы пока что в свободной стране живем… – И легонько толкнул Страхова в плечо. Тот не шелохнулся. Только дернулась щека да зубы стиснулись.
И‑чу с той и другой стороны с замиранием сердца следили за их «беседой». Разделяли бойцов каких‑то пять саженей. С крыши за происходящим наблюдал посланный мною ловец – у него был отличный бинокль из Йены, позволявший разглядеть последний прыщик на лице. О том, что видел, ловец по полевому телефону докладывал в квартиру этажом ниже, а дежурящий там и‑чу звонил мне по обычной городской линии.
Так что я был в курсе. Я ждал развязки, постукивая по столу крепким, остро наточенным карандашом, пока не сломал его. Сидевшие рядом командиры отрядов переглянулись, но промолчали. Они были спокойнее меня, ведь не отвечали сразу за все. Они верили в меня и думали: я знаю, что делаю. Если бы так… Если бы так…
Сергей Платов снова толкнул «вольника». Коля Страхов и на сей раз стерпел. Только крякнул да спрятал за спину руки, словно боялся: освободи он их – тотчас пустит их в дело.
Мой кедринец наклонился и что‑то шепнул ему на ухо. Страхов вскинулся, выхватил палаш из ножен, лезвие молниеносно прочертило дугу, в один удар разрубив Платова от плеча и до паха. Кедринец, не успев почувствовать боли, повалился на чисто выметенный тротуар.
Сергей Платов пожертвовал собой. Вернее, это я пожертвовал им во имя победы. Остальные кедринцы вскинули карабины, нацелив их на врага, но ни одного выстрела не прозвучало с их стороны. В ответ ударили очереди. Автоматы били в упор, пули пронизывали бойцов, выбивая кровавые фонтанчики. Страхов что‑то кричал, но его не слышали.
Изрешеченные и‑чу повалились на брусчатку. Коля Страхов, продолжая орать, вырывал оружие из рук своих бойцов, даже бил кого‑то. Его не слушались, ему не отвечали, его не замечали. Да и поздно бьшо. Старший ловец схватился за голову, словно в приступе дикой боли, и рухнул на колени.
– Боже мой… – шевелились его губы.
Автоматные рожки иссякли, грохот выстрелов смолк. Мертвецы лежали у ног своих убийц. И‑чу с удивлением и ужасом глядели на изрешеченные десятками пуль тела бывших товарищей. Они не хотели этого – просто над Каменском висел морок. Мы все в те дни вели себя как безумцы.
Потом кто‑то из «вольников» подошел к трупам и осмотрел их оружие. Ножны моих кедринцев оказались пусты, а в карабинах не бьшо обойм.
Никто в штабе не бросил на меня осуждающий взгляд. Мои помощники, мои соратники, мои командиры и бойцы – все поддержали этот шаг. Отчего же тогда у меня так тяжко на душе?
Мы пожертвовали самыми верными людьми ради того, чтобы начать братоубийство. Потомки именно так оценят наши деяния. Я убежден: приговор истории окажется суров. Но куда суровее будет мой собственный приговор. И еще одно: если все началось с крови, то чем оно может закончиться?..
Итак, приказ атаковать наш отряд отдал не Назар Шульгин, не один из его командиров и даже не какой‑нибудь старший ловец – его вообще никто не отдавал, но дело бьшо сделано. Воевода, когда ему доложили о случившемся, пришел в ярость и потребовал немедленно связаться с моим штабом, но бьшо поздно: наши отряды уже начали выдвигаться в ключевые пункты Каменска.
Сначала я вовсе не хотел говорить с Шульгиным. «Ни с кем из „вольников“ не соединять», – собирался приказать я, но передумал. Того, кто наотрез отказался вести переговоры, легче обвинить в разжигании войны. От меня не убудет, если перекинусь с Воеводой парой фраз. Я обманывал себя. Я боялся разговора с Назаром. Значит, чувствовал вину? Странно… Ведь наше дело – правое. Мы спасаем Гильдию от нее самой. Спасаем – пусть дорогой ценой, но иначе выйдет гораздо дороже. Так почему же?
– Чем могу служить? – ядовитым тоном осведомился я, услышав в телефонной трубке голос Воеводы.
– Я предлагаю немедленно остановить войска и заключить перемирие, – напористо заговорил он.
– Неужто вы раздумали лезть в мирскую политику?
– Нет, но… – Шульгин замолк, подбирая подходящие слова.
Нельзя было дать ему возможность оправдаться.
– Рубикон перейден, – бросил я в раскаленную трубку. – Безоружные люди убиты. Пора ответить за содеянное. – И нажал на рычаг, спеша прервать разговор.
Ладони мои горели, голова кружилась, я чувствовал озноб. Минутная слабость истаяла под ударом мощного самозаговора. Некогда заниматься самоедством; время пошло, и теперь нельзя опоздать.
Губернатору надоело без толку обрывать телефон правительственной связи, и он улетел в Столицу, надеясь попасть на прием к Президенту. Я выпустил Черепанова из Каменска, хотя вполне мог задержать – и даже под благовидным предлогом. Но я не хотел вступать в прямой конфликт с мирскими властями. Войну на два фронта нам не выиграть.
К тому же я был почти уверен: несмотря на обоюдную симпатию Валуна и Воеводы, «отец нации» не станет мешать Гильдии делать себе харакири. Победителя всегда можно поддержать и наградить либо осудить и покарать. Удобная позиция. В любом случае будущий победитель окажется слабее, чем сейчас любая из сторон.
«Вольников» было по‑прежнему больше, чем нас, но они раздробили силы, не зная, где мы нанесем главный удар. Им нужно было одновременно защищать несколько стратегических объектов: штаб‑квартиру рати, губернаторский дворец, городской арсенал, казармы полевой жандармерии, аэродром, мосты, здания Губернской Управы и Префектуры, главпочтамт, губернский телеграф и кое‑что еще.
Лишить «вольников» связи – наша первейшая задача. Не считаясь с потерями, ударный отряд кедринцев взял штурмом телефонную станцию. Другой отряд захватил радиовышку, стоявшую над городом, словно огромный ажурный хвощ. Оставались радиостанция в Блямбе и дюжина переносных передатчиков, тайком приобретенных Гильдией в гарнизоне. Какая рать этим не грешила?..
Не имея в своих рядах ни одного Великого Логика, мы не могли подвесить над городом заряженное грозовое облако, которое часами наводило бы в эфире помехи. Пришлось использовать позаимствованные на складе Корпуса Охраны глушилки и забивать переговоры «вольников» брачным воем лесной сирены. Проще всего оказалось спилить телеграфные столбы на подступах к городу – на этом закончилась первая фаза операции.
Где успели, мы перерезали баррикадами главные городские магистрали. В ход шли трамвайные вагоны, торговые киоски, афишные тумбы и украденные со строек и припрятанные поблизости бетонные блоки. Пилить вековые деревья нам было жаль; да и древесные духи непременно отплатили бы нам за содеянное зло.
В нескольких местах пришлось заминировать проезжую часть фугасами. Колонна «вольников», спешившая на выручку осажденному в губернаторском дворце отряду, не поверила ярким предупреждающим надписям, которые по моему приказу были сделаны на проезжей части, и две головные машины взлетели на воздух. А потом засевшие на чердаках таежные стрелки не давали вражеским саперам расчистить дорогу.
Переодетые в военную форму и‑чу подъехали к расположению броневой бригады на трех камуфлированных фургонах с эмблемами вооруженных сил Сибири. Седовласый Кирилл Корин, с погонами полковника и генштабистскими аксельбантами на мундире, вылез из кабины и вальяжной походкой направился к дежурке.
В гарнизоне было объявлено особое положение, поэтому охрана парка была усилена, на вышках установлены пулеметы, но эти меры предосторожности ничего не дали. Простое заклинание – и караульные увидели перед собой главного инспектора броневых войск, внезапно нагрянувшего из Столицы. Ничего страшней нельзя было придумать.
– Командира бригады вызывать запрещаю! – рявкнул Корин на дежурного по парку, когда тот начал крутить вертушку. – Сначала проверим боеготовность. Дежурного по бригаде – сюда! Скажи: срочно нужен – и вешай трубку. Понял?!
– Так точно, господин полковник!
Штабс‑капитан, придерживая на бегу саблю и фуражку, примчался в парк через три минуты. Увидев расхаживающего у ворот полковника и выстроившуюся поодаль роту чужих солдат в водительских комбинезонах, дежурный почувствовал, что сердце сползает к пяткам. Или этот сейчас прибьет, или комбриг потом измордует. Неизвестно, что хуже.
– Господин главный инспектор! Во время моего дежурства происшествий не было. Личный состав отдыхает после учебных стрельб. Командир бригады подполковник Седых находится в штабе части. Дежурный по бригаде штабс‑капитан Суриков, – приложив руку к околышу, бодро, несмотря на зубовную дрожь, отрапортовал он.
Командир бригады действительно был в штабе: дрых в своем кабинете – из пушек не разбудишь. Поддал вчера хорошенько, как и все старшие офицеры, – чтоб не так обидно было без супруги ночевать.
– Вольно, – буркнул «полковник». Суриков по‑прежнему стоял вытянувшись в струнку. – У тебя, штабс‑капитан, звездочка – либо на погоны, либо с погон. Все в твоих руках. Теперь слушай сюда… Не надо никого будить. И Седых пусть спит. Таков приказ генерала Мамдеева. – А потом, грозно нахмурив брови, Корин распорядился: – Выводи бронеходы на плац. С полным боекомплектом. Будем проверять.
– В парке мало людей. Можно вызвать из казарм? – пролепетал дежурный по части.
– Ат‑ставить! – пропел «полковник». – Горючее у тебя есть. А людьми я помогу. Для того и привез. Все понял? – И глядел на Сурикова так, будто ждал: сейчас штабс‑капитан замычит.
– Так точно!
– Вы‑ы‑пол‑няй! – И уже вслед докрикнул: – Бе‑егом!!!
Дальше все пошло как по маслу. Когда разбуженный дневальным Седых прибежал в парк, на ходу застегивая китель, половина ангаров была пуста, караул вместе с дежурным по части повязан и заперт в караульном помещении, а грозные машины пылили и грохотали по улицам каменско‑го пригорода – Соломенной Слободы, уходя в неизвестном направлении.
Итак, захватить боевую технику нам удалось без единого выстрела. Мой план удался, и я был почти счастлив.
Мы так и не позволили отрядам Шульгина соединиться. Били «вольников» по очереди, яростно атакуя собранными в кулак отрядами, которые тотчас перебрасывали в другой район. На захваченных у гарнизона бронеходах и грузовых моторах они могли быстро перемещаться по городу. А когда на пути моих отрядов возникали вражеские заслоны, их сметали огнем башенных орудий. Баррикады и завалы мы растаскивали кранами, сносили бульдозерами, которые сопровождали каждую колонну.
Воевода не ожидал, что мы будем действовать столь решительно. Возможно, он до последней минуты надеялся, что мы не посмеем начать войну. Пойдет какая‑то хитрая игра, когда обе стороны должны симулировать активность, рыча и скаля клыки. Но зачем? Для какого таинственного зрителя было бы это представление?..
Я, понятное дело, не усидел в штабе, ожидая известий с фронта. Увы, нервы у меня к тому времени были – отнюдь не стальные канаты. И вечно спасаться самозаговорами я не мог. От частого их применения заговоры слабеют, да и сам и‑чу перестает объективно воспринимать окружающий мир. Слишком легко обжечься, когда отключено чувство боли.
Я мог просто‑напросто взорваться, как перегретый паровой котел, и потому лично возглавил два нападения на отряды «вольников», несмотря на ворчание моих помощников. Они боялись, что наше войско будет обезглавлено.
Я действительно едва не погиб при штурме арсенала. Не ожидал, что горстка окруженных со всех сторон и‑чу вместо того, чтобы сдаться на милость победителя, пожертвует собой. Внешняя линия обороны уже была сметена. Когда атакующие подавили огнем из орудий пулеметные точки на привратных башнях старой крепости и устремились в главные ворота, защитники взорвали сто двадцать пудов пороха.
Первый взрыв был так силен, что меня вместе с дюжиной бойцов выкинуло из‑под арки. Это нас и спасло, потому что секундой позже рухнули кирпичные своды, и вся крепость обрушилась как карточный домик. От удара о брусчатку я потерял сознание, но вскоре вернулся в раскалывающийся и горящий мир. Рядом копошились и‑чу, один за другим приходившие в себя. Стонал ловец из моей личной охраны – белые осколки кости, пробив рубаху, торчали из его плеча.
Взрывались набитые боеприпасами казематы, и над головами хлестал огненный ураган. Надо было немедленно убираться. Мы помогли друг другу подняться и поволокли раненых в безопасное место. Перевязки и уколы будем делать потом.
Бронеходы со снятыми гусеницами, высекая искры чугунными катками, неслись по брусчатке к Апраксину мосту через Енисей. Нас было не удержать. Мы победим – и врага, и этот некогда мирный город, и самих себя. Чего бы это ни стоило…
Колонна уверенно катилась вперед, отшвыривая в чадный туман выхлопов квартал за кварталом. Казалось, она с разгону врежется в Блямбу, но и это ее не остановит. Бронеходы будут двигаться дальше, пробивая себе дорогу в недрах огромного здания.
Я стоял на башне головной машины, широко расставив ноги, и держался за древко знамени, чтобы не упасть и даже не покачнуться. Я смотрел, как гибнет Заречье. Снаряды, бомбы, гранаты и патроны рвались в арсенале второй час кряду. Над городом висело черное облако – теперь уже вполне зримое. Его озаряли вспышки разрывов. Дымовое облако соединилось с принесенной ветром грозовой тучей, и на Каменск среди бела дня опустилась ночь.
Осколки и порой целые снаряды, пролетев над Арсенальной рощей, сыпались на построенные по соседству жилые кварталы. Занялись пожары. Стекол в окнах давно не осталось. Жители метались, выводя из домов детей и стариков, вытаскивая скарб. Истошно звенели колокола несущихся по улицам пожарных моторов. Мы устроили в Каменске ад.
Город сейчас напоминал мне Кедрин времен Степной войны. Детей тогда вывозили из города на подводах, и я на всю жизнь запомнил такое же черное небо в багровых всполохах, грохот разрывов, такую же панику, ужас и безысходность на лицах.
Отряд «вольников», оборонявший подступы к Апраксину мосту, бился насмерть, но опоры взрывать не стал, хоть они и были заминированы. Бой был недолог. Огнеметчики подожгли баррикаду «вольников», и мои таежники оттеснили каменских и‑чу по набережной – вверх и вниз по реке. Всего два отделения стрелков теперь сдерживали сотню «вольников». Метким огнем они прижимали их к земле, не давая поднять головы. Позже, когда Блямба будет взята, они наверняка сложат оружие.
Беспрепятственно перейдя по огромному, величественному мосту главную реку Сибири, мы по проспекту Рамзина двинулись в центр Каменска. Впереди горела Префектура, захваченная отрядом Саматова. Бойцы вместе с пленными тушили огонь, чтобы он не распространился на корпуса стоящей по соседству больницы святой великомученицы Параскевы.
На улицах тут и там стояли группы полицейских и жандармов из Корпуса Охраны. Они не пытались остановить нас, не стреляли нам вслед. Они терпеливо ждали окончания битвы. Быть может, для того, чтобы потом всей мощью обрушиться на ослабленного потерями победителя и окончательно решить вопрос о власти в Каменске. Мы в свою очередь не разоружали их. Против всякой логики я надеялся, что нынешний нейтралитет будет сохранен. А что мне еще оставалось?..
Расквартированные в городе солдаты были блокированы в казармах и вырваться не пытались. Командира гарнизона и нескольких старших офицеров мои люди арестовали в городской комендатуре. Такие заложники ценнее порой целой дивизии. Как бы то ни было, армия на время тоже оказалась вне игры.
Подойдя к окруженной передовыми группами штаб‑квартире каменской рати, бронеколонна разделилась надвое и вскоре взяла в клещи огромное мрачное здание. Стволы орудийных башен нацелились на Блямбу, но я не хотел расстреливать ее из пушек. Я вообще не хотел кровопролития, но уже пятый час в городе шли бои. Потомки не узнают о моих сомнениях и мучениях, они будут видеть только окончательный результат – убитых, раненых, пропавших без вести и случайные жертвы из числа горожан. Каждый упавший волос и сломанный ноготь непременно сосчитают и положат на чашу весов. И приговор потомков может быть только один – братоубийство.
Я с самого начала знал, что Воевода сосредоточил здесь лучшие силы. Здесь же он держал и свои резервы. Нужно было как можно скорее заканчивать эту маленькую войну, и потому я стянул к Блямбе почти все свои отряды. Нам предстояло положить при штурме сотни бойцов, перебив столько же Истребителей Чудовищ с супротивной стороны. Больно и страшно было отдавать приказ об атаке. Я своими руками подписывал смертный приговор цвету губернских и‑чу. Как будто у меня был выбор. Отряды подтягивались один за другим – кто пешим порядком, кто на реквизированных моторах. Прибывшие командиры подходили, отдавали честь, с гордостью докладывали о выигранных боях, захваченном оружии и боеприпасах и числе бойцов в строю. Настроение у них было – нет, не радостное (чему тут можно радоваться?), но бодрое. Я мрачно выслушивал победные реляции, а затем определял каждому его участок наступления, боевую задачу и отпускал к солдатам.
Когда все заняли свои места и можно было начинать штурм, я вдруг сказал себе «стоп!». Я должен испробовать последнюю возможность, обязан дать Воеводе шанс.
Я назначил своим преемником Ивана Ракова – на крайний случай. Бешено глянув на забунтовавших было подчиненных, я разом заткнул им рты. Они, доброхоты, думали удержать меня от очередного опрометчивого шага, послав в Блямбу кого‑нибудь из командиров рангом пониже.
Адъютант привязал к палке обрывок белой простыни, я высоко поднял ее над головой и двинулся к парадной лестнице с поверженными драконами. Я хотел предложить Назару Шульгину сдаться. Мне казалось, что без свидетелей нам будет легче договориться.
Ветер усиливался с каждой минутой. Он расправил мой флаг. Я неторопливо пересекал по диагонали пустынную Триумфальную площадь, подмечая прицелившихся в меня снайперов, которые не дадут промаха. В любой миг меня могли изрешетить пулями, и единственной гарантией моей безопасности была пресловутая честь и‑чу. Спасет ли она? Парламентер – это всего лишь враг, утративший бдительность. На войне так многие считают.
Из‑за возвышавшейся посреди площади Триумфальной арки вдруг выскочила худая дворняга и, поджав хвост, опрометью помчалась мне наперерез. Ни на черную кошку, ни на оборотня она была не похожа, и я не обратил на псину особого внимания. В трех шагах от меня дворняга взвизгнула от боли, лапы ее подломились. Собака покатилась кувырком, забилась, заворочалась на мостовой и застыла на брусчатке пушистым серо‑бурым комком. «Духовое ружье, – понял я, – Попугать вздумали, мерзавцы!..»
У подножия семиэтажной Блямбы по всему периметру был воздвигнут бруствер из мешков с песком и спиленных на бульваре Победы деревьев. Парадные были прикрыты настоящими бастионами из бревен, окна первого этажа заложены мешками. Отовсюду выглядывали нацеленные на площадь стволы.
Нас встретит кинжальный огонь. Преодолеть полтораста саженей по открытой площади – самоубийство. Чтобы избежать огромных потерь, нам придется расстреливать здание из безопасного далека. В бронеходах достаточно снарядов, включая зажигательные. Но я не хотел уничтожать Блямбу, я не имел права сметать штаб‑квартиру рати с лица Земли. Не я строил – не мне и рушить. Но самое главное: там хранятся бесценные логические атрибуты, которые еще спасут жизни тысячам и‑чу и помогут истребить легионы чудовищ.
Надо искать другие пути. Если захватить соседние дома на боковых улицах, то можно подавлять огневые точки почти в упор: из окон – в окна. И при атаке простреливаемая зона будет гораздо меньше: тротуар, мостовая и еще один тротуар. Поэтому за эти плацдармы придется драться зубами и ногтями…
Я шел, а ураганные порывы ветра гнули меня к земле, пытаясь вырвать из рук импровизированный белый флаг. Под черно‑фиолетовыми, в багровых отсветах небесами меня не отпускало гнетущее чувство обреченности, и чудилось: наш мир целиком перекочевал в Аид.
На последних саженях показавшегося столь долгим пути меня посетила безумная мысль: на самом деле никакой «Белой воли» нет и в помине, все это провокация, нас подставили, столкнули лбами и теперь, потирая руки, наблюдают за начавшейся бойней. Но думать об этом было некогда, да и что толку…
Я благополучно добрался до парадной лестницы, превращенной в хорошо укрепленную позицию с пулеметными гнездами по бокам. Назар Шульгин не стал ко мне выходить – прислал Воеводу города Перцовска, что основан легендарным батькой Перцем на северной границе губернии.
Я плохо знал этого подтянутого красавца усача с демонически‑мрачным лицом и с левой рукой на черной перевязи. Звали его Андреем Хржанским. За время службы в Каменске я дважды с ним разговаривал, но так и не сложил мнения. Он казался мне похожим на хрестоматийного императорского гвардейца – выпивоху, волокиту и дуэлянта, который способен проявить безрассудную храбрость в бою. Явно благородного происхождения – скорей всего из великосветских служилых дворян.
– Чем обязаны, господин Пришвин? – окинув меня презрительным взглядом и скривив губы, осведомился Хржанский. Я был ему противен, что он и желал показать.
– Я пришел предложить вам почетную сдачу. Сопротивление бесполезно. В наших руках огневая мощь гарнизона. Во избежание бессмысленного кровопролития вы обязаны сложить оружие.
– Не позорьте Гильдию. Истинные и‑чу не сдаются, – выцедил Андрей Хржанский сквозь зубы. С каким удовольствием он отхлестал бы меня перчатками по щекам!
– Истинные и‑чу никогда не нарушат священную клятву. Вы растоптали традиции Гильдии, а теперь меня стыдите? – Он разозлил меня, но я сдерживался – только древко опущенного флага поскрипывало в руках. – Передайте наши предложения Воеводе – и хватит болтать! Я буду ждать ответа.
Хржанский побледнел – до этакой голубизны, круто развернулся и, взлетев по ступеням, скрылся за огромными дубовыми дверями. Ждать пришлось долго. По крайней мере, так мне показалось.
Ветер откуда‑то принес на площадь рваный предвыборный плакат с лицом Президента, с шуршанием протащил под Триумфальной аркой и, подняв в воздух, швырнул к моим ногам. Потом на фоне дымно‑грозовых туч промелькнули три золотые искры – неужто кони‑птицы рароги слетаются на огонь? Значит, пожару долго не угаснуть.
Защищающие Блямбу бойцы то и дело выглядывали из‑за брустверов. Смотрели на меня без ненависти – скорее с любопытством и досадой. Дескать, дурак ты, батенька… Потом здоровяк с нашивками старшего ловца забрался на верхний мешок с песком и закурил. Молча протянул в мою сторону открытый портсигар, предлагая сигарету. Я отрицательно покачал головой. И‑чу развел руками.
Все они уже были приговорены…
Секундная стрелка круг за кругом обегала циферблат часов. Время работало против нас. Мирские власти могут нарушить свой молчаливый нейтралитет. Или в Каменск ворвется нежданная подмога «вольникам»… Если Воевода тянет с ответом, значит, на что‑то надеется.
Наконец показался Хржанский. Лицо его было непроницаемо. Он остановился в трех шагах, щелкнул каблуками, козырнул. Я тоже отдал честь. Он молча стоял передо мной, кусая тонкие губы. Я терпеливо ждал. И вот перцо‑вец заговорил – ломким, нервенным голосом:
– Господин Воевода просил передать следующее: «Штурмуйте – и захлебнетесь нашей кровью». Честь имею.
– Жаль… – только и сказал я в ответ. И двинулся в обратный путь.

Глава пятая
Меч в ране

Сначала я хотел ворваться в здание во главе передового отряда, огнем и мечом прорубая путь к Воеводе. Я надеялся в самом начале битвы встретиться с ним в поединке. Тогда и бой закончится гораздо скорее – вряд ли «вольники» будут продолжать сопротивление, потеряв своего предводителя.
Затем я понял, что сам себя обманываю: не станет Шульгин мериться со мной силами. Насколько мне известно, он никогда не блистал в фехтовании. Поднимался по служебной лестнице благодаря изощренным интригам и подлинному таланту тактика. Плевать ему на древние традиции и обычаи и‑чу. Преступив одни священные законы Гильдии, с какой стати он захочет исполнять другие? Зато у меня мало шансов уцелеть в гуще схватки. Весь огонь будет сосредоточен на мне, лучшие из лучших бойцы «вольников» будут брошены против моего авангарда.
Я связался с аэродромом, где отряд Кирилла Корина охранял захваченные нами летательные аппараты. (В те дни я поручал Кириллу самые ответственные задания, и всякий раз он выполнял их блестяще.) Меня интересовали не авиабомбы, а десантные планеры. Пока мои кедринцы, неся потери, будут штурмовать парадный вход, я с дюжиной лучших бойцов‑добровольцев проникну в здание с крыши. Нам удалось раздобыть подробный план чердака. Пробравшись по его закоулкам, мы с тыла нанесем разящий удар в самое сердце обороны.
Да, по сути, я снова приносил в жертву своих земляков. Они будут отвлекать внимание «вольников», сковывать их лучшие силы, а судьба операции в это время решится в другом месте. Только одним я мог искупить свою вину: и я тоже пошел на верную смерть. Меня опять пытались отговорить, но тут уж коса нашла на камень. Ведь я имел достойного преемника, который сумеет грамотно завершить операцию.
Могучий четырехмоторный аэроплан, который пилотировал армейский летчик с приставленным к виску пистолетом, вел на буксире наш планер. Затем, отцепившись от аэроплана, планер беззвучно полетел над центром города. Мы должны были не промахнуться мимо крыши Блямбы и не врезаться при этом в одну из ее островерхих башен и радиоантенн. За штурвалом планера сидел лучший пилот Кедрина, ученик и помощник отца, мой верный боевой друг – Кирилл Корин. И я был уверен: уж он‑то доставит отряд к цели, как бы сильно ни сносил нас ураган.
Планер продолжал снижаться. Временами бешеные порывы ветра поддавали ему в днище, останавливая спуск и даже подкидывая его вверх, швыряли в стороны, норовя сбить с курса. В любую минуту ураган мог бросить планер в пике – прямиком на острие антенны или шпиля, венчавшего башню. Нас так мотало в салоне, било о стены и потолок, что даже самых крепких бойцов начала трепать морская болезнь. Крылья и хвост планера душераздирающе скрипели, и казалось, они вот‑вот отвалятся. Черт меня дернул второй раз в жизни подняться в воздух!..
Над Блямбой полоскался на ветру точно такой же, как у нас, черно‑белый стяг Гильдии. Засевшие на крыше стрелки били по перебегающим через площадь охотникам. Таежные и‑чу двигались парами. Бросок, перекат, выстрел по Блям‑бе – и снова бросок. Вычерчивая площадь зигзагами, два десятка бойцов привлекли на себя огонь сотни «вольников».
Кирилл Корин нацелил наш летающий гроб на площадку меж двух островерхих башен, где в случае большой войны должна была разместиться зенитная батарея. Но тут ветер отшвырнул планер влево, чуть не размазав нас об одну из башен. Корин чудом сумел спасти машину, пустив в ход наш единственный реактивный ускоритель. Струя пламени вырвалась из‑под днища, и планер скакнул, пройдя в аршине от шпиля, затем клюнул носом, едва не врезавшись в узорную «беседку», венчавшую вентиляционный ход.
Планер сделал виток над площадью, чиркнув левой плоскостью по головам вздыбленных лошадей парадной квадриги, венчавшей Триумфальную арку. Развернувшись, он оседлал воздушную струю и пошел на второй заход. Блямба надвигалась на нас темной громадой. Мы оказались ниже ската ее крыши и теперь неизбежно врежемся в стену.
– Слишком низко! – крикнул я в отчаянии.
Корин, не отрываясь от штурвала, прошипел в ответ:
– Прорвемся!.. – И направил планер прямо в одно из большущих окон парадного зала, что занимает сразу три этажа – с пятого по седьмой.
В этот миг мне не было страшно. С жизнью я простился, еще садясь в планер на военном аэродроме. И что бы сейчас ни произошло, это ничего не изменит. Дальше морга не сошлют.
Планер врезался точно в середину сводчатого окна и, обламывая концы крыльев, в граде осколков стекла и обломков оконных переплетов влетел в огромный зал, где размещался отряд перцовских и‑чу.
С грохотом рухнув с четырехметровой высоты на паркет и раздавив нескольких «вольников», наша изувеченная машина проехала до противоположной стены, сметая людей, оружие и амуницию, и воткнулась носом в стену между портретами Великих Логиков Джулио Ванини и Джордано Бруно.
По счастью, никого из нас не покалечило – отделались синяками и ссадинами. Только Кирилл Корин вывихнул при посадке правую ногу. Наши охотники, воспользовавшись растерянностью перцовцев, начали выпрыгивать из разбитого планера. Бойцы забросали «вольников» гранатами и веером ринулись вперед, устилая зал трупами врагов. Я прикрывал их огнем моего родного «дыродела», высунув ствол в иллюминатор.
Очереди разрезали зал свинцовыми потоками и схлестывались в воздухе. Рикошеты от кирпичных сводов разили своих и чужих, от них негде было укрыться. Издырявленная туша планера не могла служить защитой ни нападавшим, ни защитникам штаб‑квартиры.
Тут и там возникали короткие, яростные рукопашные схватки. Победившие в них делали несколько бросков вперед и тотчас залегали под градом пуль. Иногда оба дерущихся падали на дубовый паркет, изрешеченные одной очередью.
Кирилл Корин занял удобную позицию, укрывшись за бруствером из нескольких мертвых тел, и из снайперской винтовки одного за другим отстреливал вражеских командиров и пулеметчиков.
Выбравшись из планера, я метался по залу, лупя из «дыродела». Кольчуга, надетая под гимнастерку, была промята в дюжине мест, но я не замечал боли. Я видел только мелькающие вражеские фигуры, высунувшиеся из укрытий головы, взметнувшиеся руки с гранатами.
Своих я определял по белым повязкам на рукавах, хотя где гарантия, что в горячке боя я успею разглядеть эту полоску – порой вымазанную в крови, сбившуюся, скрутившуюся в жгут. А если она и вовсе спала с руки? Или рука не видна?..
Я давил на спуск, пулемет бился в моих руках, дергая раскаленным стволом и плюясь стреляными гильзами. Он словно превратился в живое существо – он жил своей собственной жизнью, которая была чья‑то смерть. Он не желал умолкать, даже когда я переставал жать на спуско‑вой крючок.
Поначалу преимущество было на нашей стороне – внезапность нападения, бешеный натиск, плотность огня. Противник на время потерял управление. Но нас было слишком мало, чтобы решить судьбу боя в считанные минуты. Четырнадцать – против сотни. Зал, заваленный ящиками с патронами и консервами, скатками шинелей, кипами свернутой формы, грудами сапог, а теперь еще телами убитых и раненых, оказался той сильно пересеченной местностью, в которой завязла наша атака.
Все встало на свои места: уцелевшие перцовцы пришли в себя, разобрались, кто где, получили подмогу из глубин Блямбы и дали нам отпор. Их пули все чаще находили свою цель. Один за другим падали мои поверженные товарищи. Ранен был почти каждый. И вот мы залегли, прижатые к полу огнем. Этот чертов зал, ставший полем битвы и, казалось, принесший нам победу, обернулся для нас ловушкой и теперь грозил превратиться в нашу братскую могилу.
Я укрылся за пирамидой армейских касок с низкими гребнями – явно из стратегических запасов времен Мировой войны. Попадавшие в них пули производили ни с чем не сравнимое звяканье и грохот. Куча постепенно расползалась и проседала, но была еще достаточно высока. Я не знал, на что решиться. Задача не выполнена – мы не смогли прорваться в апартаменты Воеводы и убить его. Не сумели мы и внести смятение в ряды «вольников» и помочь штурмующим Блямбу отрядам. Что делать дальше? Отстреливаться и через несколько минут полечь всем до единого? Сдаться на милость победителя? Ни то ни другое меня не устраивало.
Кирилл Корин подобрался ко мне, каким‑то чудом уцелев под беглым огнем нескольких вражеских стрелков. На его левом рукаве расплывалось свежее красное пятно, а из‑под шапки седых волос стекала густая темно‑малиновая струйка. Пуля прошла по касательной, срезав ему кусочек скальпа.
Я быстро наложил Корину повязки. Обессиленно распластавшись на паркете под прикрытием груды касок, он очухивался. Грудь ходила ходуном, гимнастерка была насквозь пропитана потом.
Огонь ненадолго стих. Наверное, противник собирался с силами, чтобы перейти в контратаку и покончить с нами. Есть время помолиться, поцеловать фотографию родных, пересчитать оставшиеся патроны, продышаться как следует и прочитать самозаговор, возвращая себе достойное и‑чу спокойствие, – словом, приготовиться встретить смерть с честью.
Но вместо того чтобы заняться этими важными делами, я лежал и думал: «Слишком много славных и‑чу встали под знамена „вольников“. Почему они с такой легкостью преступили наши святые заповеди? Быть может, они знают нечто, о чем мы и не догадываемся? Тогда Почему Воевода не посвятил меня в этот секрет, не попытался перетянуть на свою сторону? Или причина всему – грандиозный заговор некой третьей силы? Нас искусно стравили, и мы, убивая друг друга, свято верим в собственную правоту».
– Тебе надо вырваться отсюда. Мы прикроем, – проговорил Кирилл Корин. – Ты нужен Гильдии. Здесь – бесполезная смерть. Там – долгая борьба.
– А ты?
– Мне не уйти. Остальным тоже. Если уж подыхать, так с пользой. В одиночку у тебя есть шанс. Главное – вырваться из зала. Снимешь повязку и затеряешься среди защитников. Вдруг повезет?
– Никуда я не пойду.
– Пойдешь как миленький. – Корин вытащил из кармана «бульдог».
– Стреляй.
Но он и не думал наводить на меня револьвер, а приставил дуло к собственному виску. И сказал вкрадчиво:
– Ты веришь моему честному слову?
– Не вздумай!
– Клянусь: если ты не пойдешь…
– Черт с тобой! – сдался я.
Он вымазал мне лицо собственной кровью, сочащейся сквозь повязку на руке.
– Так будет труднее узнать.
Он свистнул особенным образом – трижды коротко и один раз длинно. Наши открыли бешеный огонь. Корин тоже стрелял из снайперской винтовки – по одному ему ведомым целям. «Вольники» дружно отвечали. Пули решетили стены и разбитый остов планера, барабанили по скрывавшей нас с Кириллом груде касок. Пробитые каски подскакивали и, кувыркаясь, катились вниз.
А, я, сжимая в обеих руках по маузеру с полными обоймами, перебежками‑перекатами – от одного укрытия к другому – ринулся к дверям зала. Стрелял редко – лишь когда кто‑нибудь высовывался, чтобы выстрелить в меня, или бросался наперехват. Чаще в упор. И без промаха.
Заветная дверь все ближе. Еще один ринувшийся навстречу перцовец – выстрел. Тень слева, взмах меча – выстрел… Лезвие проходит в вершке от шеи. Вижу движение за грудой ящиков у самого выхода. Выстрел, выстрел, выстрел… Бью с обеих рук, пытаясь достать изготовившегося к стрельбе пулеметчика. Мимо! Выстрел, выстрел, выстрел… Пулеметный ствол дергается вверх, и очередь уходит в потолок. Прыгаю через баррикаду и кубарем выкатываюсь в коридор. А в зале все так же гремят выстрелы.
Поблизости ни души, а на повороте коридора двое «вольников» установили станкач и залегли. Того гляди, сыпанут пулями – от стены к стене.
– Чего ждете?! – со злостью кричу я. – Где подмога?! – И сломя голову несусь в сторону парадной лестницы, жду очереди в спину. Пулемет молчит.
Итак, я остался один. Сорвав с рукава повязку и вырвавшись из зала, я стал неотличим от «вольников»: форма та же самая, лицо перемазано кровью. Я несся по длинному и широкому коридору штаб‑квартиры и, словно оглохнув от разрыва гранаты, во всю глотку орал бегущим навстречу бойцам:
– Где Шульгин?!
Чаще всего «вольники» бросали мне:
– Не знаю! – и устремлялись дальше.
Иногда мне отвечали, мол, видели его там‑то и там‑то. Я менял направление, переспрашивая на бегу у встречных. И вскоре выяснял, что Назар Шульгин совсем в другом месте. Я бежал туда.
Раза два меня узнали – но, видно, не поверили своим глазам, а в кутерьме некогда было разбираться. Я же делал вид, будто впервые вижу этих и‑чу.
Я мчался по коридорам, птицей взлетал и вприпрыжку сбегал по лестницам, пригибаясь одолевал простреливаемые с улицы залы. Огромное здание Блямбы представляло собой восьмерку, выписанную вокруг двух внутренних дворов‑колодцев. И я успел вычертить две такие восьмерки по ходу своих безрезультатных поисков. Воевода был неуловим.
Дважды рядом со мной падали подстреленные «вольники». Взрыв выпущенного из бомбомета снаряда разметал паркетины и доски в трех шагах впереди меня, и тяжело нагруженный цинками боец с криком провалился меж перекрытий.
А потом перцовский Воевода Андрей Хржанский увидел меня на одной из лестниц – пролетом выше, – замер на мгновение и тотчас закричал, перекрыв треск пулеметных очередей:
– Это Пришвин! Держи его!
Кто‑то озирался, не понимая, о ком идет речь. Кто‑то вскинул винтовку и начал стрелять в мелькнувшую на другом этаже фигуру, приняв ее за этого самого Пришвина. Кто‑то кинулся мне навстречу, на ходу расстегивая кобуру.
Я взмахнул мечом. Со свистом лезвие прорезало воздух, отрубив моему противнику кисть руки вместе с нацеленным на меня револьвером. Многие нынешние бойцы недооценивают холодное оружие. Сегодня мне еще неоднократно предстояло в этом убедиться.
«Вольник», держась за культю, валился на ступени. «Отвоевался, парень, – мелькнула мысль где‑то на третьем уровне сознания. – Повезло…» И спустя мгновение я кубарем катился вниз по ступеням, а позади автоматная очередь выбивала дробь на розовом мраморе.
Отчаянно размахнувшись, я бросил финку. Стоящий на лестничной площадке стрелок вставлял в автомат новый рожок и прозевал мое движение. Финка воткнулась ему в кадык. Он взмахнул руками, выронил «петров» на ступени, повалился назад, обрушив огромную фарфоровую вазу династии Тан.
Я пружинно вскочил на ноги и ринулся вверх по лестнице. К «петрову» уже тянулась рука молодого парня в офицерской форме, но без ремней и погон, который по‑мальчишески съехал по перилам. Он должен был первым схватить автомат. И все‑таки первым был я. «Вольник» пока не умел ускоряться.
Мы замерли, уставившись друг на друга. Но я‑то был с «петровым», а парнишка – без ничего.
Он был высокий, стройный, белобрысый, веснушчатый, с высоким лбом и ошеломленным взглядом серых глаз. Мне было жаль его убивать, но и позволить уйти я не мог. Когда он понял, сейчас я выстрелю, румянец схлынул со щек, сменившись зеленоватой бледностью. Я подпрыгнул и, резко взмахнув в воздухе ногой, кончиком сапога коснулся точки на его лице, известной всем обученным и‑чу. Парень придет в себя через пару часов.
Здесь слишком много сопляков, которые не знают моих приемов. А ведь они тоже называют себя Истребителями Чудовищ. Значит, я схлестнулся с ускоренным выпуском и‑чу – штамповкой военного времени. Что‑то вроде трехмесячных курсов прапорщиков времен Мировой войны.
Выходит, очень спешил Воевода, решил взять не умением, а числом. Дохлый номер…
Я начал стрелять в коридоре третьего этажа. Бил одиночными – берег патроны. В ответ мне палили челрвек пять или шесть, стремительно (как им казалось) высовывая из дверей головы и руки с револьверами и автоматами. Я целил в кисть или запястье – не в лоб же стрелять этим мальчишкам. И скоро в коридоре скрипело зубами, стонало от боли и обиды целое отделение одноруких юнцов. Где же их командиры? Где Шульгин, черт его дери?!
Пройдя отрезок коридора, как нож – теплое масло, я оказался в просторном холле. Позади скрипели и хлопали на ветру раскрытые двери, корчились на полу раненые. А здесь были пальмы в кадках по углам, высоченные стрельчатые окна, зеркально натертый дубовый паркет. Как будто и нет никакой войны. Недоставало только вальсирующих пар в бальных нарядах или увешанных орденами чинов, занятых изобильным фуршетом.
Командиры возникли передо мной мгновенно – я едва уловил молниеносное движение по коридору. И вот они совсем рядом. Это был совсем другой уровень, это был класс. К тому же их оказалось двое. Боюсь, не потяну…
– Зачем пожаловал? – осведомился первый, скинув с плеч парадный китель с аксельбантами. – Смерти ищешь?
Это был Тимур Гаров. Горбоносый, смуглый, с огромными черными глазами навыкате – похожий на легендарного горского князя Аджибея. Один из лучших фехтовальщиков Гильдии, блестящий специалист по ядам и противоядиям. И вот он здесь – среди «вольников», а значит, мой смертельный враг.
– Чего вы ждали? – вопросом на вопрос ответил я. – Детей не жалко?
– Опоздали малость, – буркнул второй, Игнат Мостовой, еще один и‑чу из старой команды моего отца. Он тоже остался в одной рубахе – приготовился к схватке. – Зато ты очень спешил…
Фигура Геркулеса. Медвежьей силы и скорости человек – чемпион губернии по рукопашному бою и вольной борьбе. Прямой, честный до неправдоподобия, а главное, наидобрейший. Много лет он вел начальные классы в каменской школе и‑чу, и всякий раз ученики с первого дня буквально влюблялись в него. Как он оказался в этой компании – ума не приложу.
«Дело нечисто, – обожгло меня до самого нутра. – Нечисто дело! Кос‑мо‑се!!! Как остановить?! Как, пока не поздно?!» И тут я совершил поступок, не отрывая глаз от блистающих в свете люстр обнаженных клинков, я швырнул на пол свой обагренный кровью меч и сказал:
– Подождите, ребята. Вникните в мои слова. Нас предали.
Я использовал специальную интонацию, которой Истребителей Чудовищ обучают в Академии. Они обязаны были меня выслушать.
Меч еще долго звенел у меня под ногами. Мы трое молчали. Я закаменел в ожидании разящего удара. Лица у и‑чу были сосредоточенные, они проверяли меня. Но я не врал, даже на золотник не хитрил, и это было легко обнаружить.
Гаров и Мостовой отмякли.
– Мы слушаем, – ответил за двоих Игнат. Оба кинули мечи обратно в ножны. – Что ты имеешь в виду?
Сердце мое забилось снова. Надо было спешить – ворвется сюда кто‑нибудь и начнет стрелять‑рубить, а уж потом мозговать ситуацию. И я заговорил, спеша и потому спотыкаясь:
– Назар не мог по своей воле… стравить и‑чу. Я уверен. Кто бы ни победил в войне… Гильдия ослабнет десятикратно. Назар – не предатель. Назар – под контролем.
– Что ты несешь?! – поразился Мостовой. А Гаров, судя по выражению лица, все понял.
– Его сознанием завладели. – Я перестал спотыкаться. – Губернский Воевода – пост высокий, но не гарантирует безопасности. Пяток младших логиков, вместе войдя в транс, способны крепко его прижать. Я знаю такие случаи. Отец рассказывал…
Мостовой не верил, и я продолжал, хотя любая секунда могла оказаться для меня последней.
– Великий Логик фон Манштейн попал под контроль белого мага Циссимуса, которого наняло семейство речных певунов. Ему обещали философский камень, и Циссимус нарушил священную клятву. С помощью чар соблазнил жену Манштейна, и она, околдованная, выдала ему тайное имя мужа.
– Некогда болтать! – рявкнул Тимур Гаров. – Сами все выясним. Нужно объявить перемирие. А потом…
Он не договорил. Раздирая надвое мир, оглушительно хлопнул выстрел, и Тимур ничком повалился на зеркальный паркет.
– Не стрелять!!! – истошный крик вырвался из меня, ободрав горло. – Не стреля‑ять!!!
Стрелок меня не слышал. Я хотел сунуться под назначенную Игнату Мостовому пулю. Не успел. Игнат покачнулся, приняв грудью порцию свинца, но удержался на ногах.
– Разбе… – Вторая пуля попала в лоб.
Он обрушился на паркет, казалось содрогнув всю залитую кровью Блямбу. Я увидел стрелка, показавшегося из‑за угла стены, и цапнул свой лежащий на полу меч. Я взмахнул рукой сколь есть силы, швырнув меч в стрелка. Клинок полетел, вращаясь, как пропеллер.
Стрелок с лицом, закрытым черной, с прорезями для глаз шерстяной шапочкой, одетый в спецкостюм скрадывания, не ожидал моего броска и успел только вскинуть карабин, защищая грудную клетку. Клинок прошел ниже приклада и, вонзившись в живот, рассек позвоночник. Подкосились ноги, и стрелок без единого звука осел на пол.
Рядом никого не было. Вдалеке, в начале коридора, шла яростная рубка. Я еще не знал, что это ворвавшиеся в здание алтайцы расправляются с ротой курсантов и‑чу.
Подскочив к убитому, я сорвал с него черную шапочку. Длинные русые волосы хлынули из‑под нее как вода. Ох! Дрожащей рукой я убрал упавшие пряди с лица. И мне вдруг показалось, что я предчувствовал этот кошмар. Господи! Господи!..
На меня смотрела Сельма. Она была еще жива, но не могла шевельнуться. Такой красивой я ее никогда не видал. А ведь утром сестра выглядела постаревшей лет на пятнадцать – потухший взор, бледное, синеватое лицо, черные круги под глазами, морщины у рта и глаз…
– Зачем? – спросили мои губы, не шевельнувшись. – Зачем ты стреляла?
– Зачем? – спросили ее глаза, и две слезинки выкатились из их уголков к крыльям носа. – Зачем ты меня убил?
Я не знал, что ответить, но и молчать не было сил. Я опустился на колени, продолжая безмолвный диалог:
– Почему вы так жестоки?
– Я любила его.
Тридцатилетняя Сельма, старшая из моих сестер, уже отчаялась устроить свою судьбу. Встреча с Ладиславом Мадьяром в одночасье все изменила.
История их отчаянной любви была коротка. Ладислава зарубили вчера в полночь, на пороге снятого им в Каменске дома. Неизвестно кто. И наша Сельма, обнимая окровавленное тело своего мужа, глядела вдаль и что‑то шептала, шептала. Я не мог разобрать ни слова. А сегодня она вдруг появилась в моем штабе – собранная, напряженная, страшная лицом. Я подумал было, что надо отправить ее в Кедрин, но неотложные дела подхватили меня и понесли. Я забыл о сестре. И вот мы встретились вновь…
Я хотел сказать ей: «Ты убила невиновных», но не было сил так больно ударить ее на пороге смерти.
– Ты поправишься, – сказал я. – Сейчас поедем в больницу…
– Они невиновны? – спросили ее глаза. Как видно, голос мой сфальшивил.
Я молчал. Все, что я ни скажу сейчас, будет во зло. Однако молчать было нельзя. Мне казалось, только наш разговор держит Сельму в этом мире, не дает ей ускользнуть навсегда.
– Нас предали, – наконец выдавил я. – Командиры «вольников» со мной согласились.
– Жаль… – Ее дыхание остановилось. Я прижал к себе невесомое тело Сельмы. Душа ускользнула…

Глава шестая
Последний разговор

Внезапно я обнаружил, что за моей спиной застыли алтайские лучники, прибывшие к нам на помощь с Катуни. Воины, не ведающие страха и сомнений, с лицами, вытесанными из горного камня, и узкими щелками глаз. Великие лучники, не имеющие себе равных, – от Каспия и до Камчатки. Они не знают жалости, не ведают милосердия. Неся смерть, они не испытывают радости – это их единственное умение.
А в теле моей сестры по‑прежнему был мой меч. Надо его достать, но тогда и‑чу узнают, кто ее убил. И я сказал:
– Не вынимайте из раны меча. Мы сделаем это дома, когда мать будет обмывать тело.
Никто не возразил. Да и с какой стати спорить с командиром?
Мать… Я в первый раз за эти минуты подумал о ней. Как она переживет смерть старшей дочери – своей любимицы, своей главной опоры? И переживет ли?.. Боже мой! Что я наделал?!
Но некогда было предаваться чувствам. В Блямбе по‑прежнему шло сражение, и я должен был руководить войсками. Я осторожно опустил сестру на скользкий от крови пол. Поднялся с колен, взял у кого‑то из алтайцев кривую саблю и потребовал доклад о ходе боя и положении в Каменске.
Подошел Ефим Копелев, который возглавлял лучников, доложил ситуацию. «Вольники» продолжают удерживать четыре верхних этажа и сдаваться не намерены, несмотря на большие потери и обреченность положения. К Триумфальной площади с разных концов города подтягиваются правительственные части. Но что они собираются делать? Если бы хотели помочь «вольникам», давно бы вступили в бой. Значит, как я и предполагал, они ударят по победителям. То бишь по нам. Если я не придумаю что‑нибудь такое, от чего голова у всех пойдет кругом.
Так или иначе, нужно заканчивать бой и выходить из города, пока кольцо окружения не сомкнулось, а войска не получили приказ атаковать. Рассчитывать на вечный нейтралитет властей не приходится.
Когда штурмующие поднялись еще на два этажа, потеряв до батальона убитыми и ранеными, наступательный порыв стал выдыхаться. Глупо переть напролом, если враг закрепился и пристрелял каждую сажень коридоров и лестниц.
Огонь смолк. Наступило затишье. Время по‑прежнему работало на «вольников». Я послал к Воеводе парламентера с белым флагом и повторным предложением сдаться. Назар Шульгин отказался без объяснений. «Нет» – и все.
Бойцы, пользуясь случаем, решили перекусить. Сухим пайком, понятное дело. На той стороне ложки застучали о котелки – у противника была горячая пища.
– Эй, оглоеды! Давай меняться! – весело закричал кто‑то из наших. – Мы вам – ящик шоколада, а вы нам – котел гречки. Годится?
– На кой ляд?! – ответили из‑за баррикады, сложенной из физкультурных матов, дубовых дверей, письменных столов и книжных шкафов. – От каши ружо встает, а от чоколада падает.
– Ну вы и злыдни!
– Сами хороши! Город тряханули, а крупу не нашли! – Начиналась обычная для гражданской войны перебранка.
Я вызвал к себе командиров отрядов. Ординарцы прыснули по коридорам. Штаб мой временно разместился на четвертом этаже – в кабинете главного хранителя трофеев каменской рати. Он мало пострадал во время боя, и из затененных углов на меня мрачно глядели прекрасно выделанные чучела убитых чудовищ: малого дракона (старшие собратья сюда бы не влезли), ехидны, василиска и чхарура. Именно их живые сородичи больше всего выиграли от штурма Блямбы, чем бы он ни кончился.
Вдоль стен стояли стеллажи и стеклянные витрины с черепами, шкурами, кожей, когтями, клыками и хвостами всевозможной нечисти. С кем только не приходилось сталкиваться бойцам Гильдии за долгие века ее служения человечеству! Интересно, нет ли у чудовищ похожего музея с боевыми трофеями и высушенными головами и‑чу?
Я с волнением ждал появления моих командиров, боялся, что кого‑то недосчитаюсь. Один за другим они возникали в дверном проеме – перепачканные в штукатурке, забинтованные, пахнущие порохом и потом, с пятнами чужой крови на одежде.
Живы были все, кроме Кирилла Корина. Правда, у Пет‑руся Голынко рука на перевязи, у Ефима Копелева бок забинтован, расплылось красное пятно. Я глядел на них, соображая, смогут ли командовать дальше, но так и не решился заговорить о лазарете. Пока есть силы тянуть лямку – пусть тянут.
Большинство офицеров были старше меня по годам, а некоторые – и по званию. Почему они безоговорочно приняли мое командование? До сих пор не пойму. Быть может, оказались не готовы к столь крутому повороту событий? Или нарушить субординацию не посмели да и выбрать меж собой не смогли? Я же – человек со стороны… Все вышло само собой: кто смел, тот и съел. А затем поздно было что‑то менять.
– Выдохлись мы – слепому видно. Зазря людей теряем, – произнес я, когда пятерка расселась на стульях вокруг меня. – Что скажете, отцы‑командиры?
– Мы их, конечно, всяко дожмем… – медленно заговорил Иван Раков – давний отцов ученик, помощник и друг. В деле мы с ним были впервые шестнадцать лет назад – истребляли голубое облако, плодившее в Кедрине бешеных собак. – Только и‑чу жалко. Сердце болит. – Потер грудь, и сразу стало видно: действительно болит. – Своих режем. Неужто без крови никак? Правую руку бы отдал… – Замолк, опустил голову.
– Я пытался убить Воеводу – в надежде, что тогда они сдадутся. Не вышло, – сказал я, не дождавшись ничьих предложений. – И на переговоры Назар не идет.
– Гордыня великая – вот корень зла. Мы для Назара – жалкие выскочки, – подал голос Петрусь Голынко, самый старший из нас.
Ему было под пятьдесят. До начала событий он учил рукопашному бою кадетов губернской школы и‑чу, которые в большинстве своем встали на сторону Воеводы и почти все полегли. Коренаст был Петрусь, широкоплеч, имел кирпичного прокала кожу, небесной голубизны глаза и белесые, словно выгоревшие на южном палящем солнце, ресницы и брови.
– У нас хватит взрывчатки, чтобы заминировать Блямбу. Мы потихоньку уйдем, оставив заслоны, которые будут шуметь, сколько надо. Потом дадим сигнал «Бегом марш!» – и через три минуты все взлетит на воздух, – предложил Анвар Саматов, командир сводного каменского отряда. Его родители пришли в Сибирь лет двадцать назад, спустившись с Памира. Сделав головокружительную карьеру в каменской рати, последний год Анвар командовал летучим отрядом. Подчинялся непосредственно Воеводе и, накопив множество обид, не так давно насмерть разругался с ним – сказалась горячая восточная кровь. И теперь он был с нами.
Замолчал Саматов. Стало тихо – будто у всех язык отнялся. Я откашлялся, прежде чем заговорить, – в горле пересохло. Да и слова я старался подобрать помягче, чтоб отличного бойца не обидеть. Хотя разве такого обидишь? Анвар на всю рать прославился своей жестокостью. Наверное, получает удовольствие, мучая чудовищ. А что будет, если в его власти окажутся люди?..
Анвар вынул из нагрудного кармана фигурную расческу, вырезанную из ключицы вервольфа, и как ни в чем не бывало принялся расчесывать спутанные черные кудри. Был он красив как черт и не одному десятку здешних красавиц вскружил голову, не одну семью разрушил – походя, быть может, даже сам того не заметив.
– Не пойдет, – сказал я наконец. Выронил тяжко, будто камень – в бездонный омут. Замолк: приготовленные было слова вдруг показались неуклюжими и жалкими, недостойными командира. Потом все ж таки добавил: – Своих взрывать не станем. К тому же Блямба – символ Гильдии в глазах мирян. Не пристало нам самим себя хоронить.
Анвар картинно развел руками – дескать, мое дело предложить, а там хоть трава не расти. Зато остальные вздохнули с облегчением. Однако он предложением своим поменял ход разговора, и мы перешли к выработке тактики.
– Надо прорваться на крышу и, пройдя через чердак, ударить им в тыл… – Мне не давала покоя моя старая задумка.
– Понял тебя, командир, – сказал Иван Раков, почему‑то приняв мои слова на свой счет.
Он вскочил на ноги, придерживая ножны, чтобы не задеть какой‑нибудь экспонат, приложил ладонь к пилотке и хотел было рвануть из кабинета.
– Не спеши в Лепеши, в Сандырях сночуешь, – остановил я его. – Думаю вслух, а ты уж ноги – в руки… Как только начнешь прорыв, Воеводе сразу все станет ясно. Перебросит резервы, отсечет авангард, окружит там, наверху, и устроит тебе мясорубку. Попасть на крышу надо незаметно. С планером не вышло. Парашютистов разнесет – ветер больно силен, да и пощелкают их снайперы. Опять же внезапности никакой…
– А мои архаровцы орлиные гнезда от глотышей сотню раз очищали. Им на крышу взобраться – раз плюнуть, – впервые открыл рот Фрол Полупанов, Воевода Усть‑Ерского горного края. – Вы здесь пошумите, а мы тихой сапой – по стеночке, по стеночке…
– Вот это разговор! – воодушевился я. – Отбери самых лучших, Фрол Романыч. Оружие возьми какое хошь. Мы так шумней – чертям станет тошно. А когда начнешь атаку, тебе навстречу ударит Раков.
– А мне что делать? – спросил Анвар Саматов.
– Ждать приказа! – буркнул я.
Бойцы взбирались по западному фасаду Блямбы. Была выбрана глухая стена – вернее, простенок между двумя «слепыми» контрфорсами. Лучшие горцы‑скалолазы шли первыми. Цеплять «кошки» за карнизы и уж тем более вбивать костыли в гранитные стены нельзя: шум привлечет внимание стрелков, засевших на крыше. Поэтому бойцам приходилось проявлять чудеса цепкости, распластываясь по совершенно гладкой с виду поверхности, буквально прилипая к ней ступнями в специальных тапочках и ладонями в особых перчатках.
Они пользовались липучками, о существовании которых даже не слыхали в высокомерной Европе. Это профессиональный секрет саянских и‑чу. Горцы вырезают лоскутья кожи из шкур белого ползуна и пришивают их к своей обуви и одежде. Клейкие волокна, если их смочить особым раствором, не сохнут годами. Великая вещь – липучки, но без самозаговоров, придающих силы пальцам, скалолазы непременно сорвались бы вниз, разбившись в лепешку.
В любую минуту распластанные фигурки бойцов могли заметить на сером фоне стены – стоило «волъникам» только перегнуться через перила ограждения и глянуть вниз. Но им было не до того: их снайперы перестреливались с нашими, засевшими на соседних крышах, а наблюдатели следили за небом. Оно было пусто. Там властвовал ураган, рвал в клочья грозные темно‑серые тучи, порождая мгновенный, ослепительный выплеск солнца.
В конце концов защитников западного участка крыши перебили всех до одного: им противостояли отборные снайперы; в моем войске были лучшие охотники сибирской тайги. Так что некому было обнаружить наших скалолазов.
Преодолев нависающий козырек крыши и бесшумно перебравшись через перила, скалолазы подняли на тросах небольшой отряд таежных охотников – ребят крепких, стрелков отменных, но к акробатике непривычных. Охотники тащили на себе вещмешки с боеприпасами – по пуду на брата. И за все время ни единого звяка, вскрика – только чуть слышное пыхтение, поскрипывание ремней, похрустывание суставов да треск шовных ниток, заглушаемые грохотом взрывов и барабанной дробью очередей: внутри Блямбы опять кипело сражение.
Возглавлявший ударную группу Фрол Полупанов отдышался и махнул рукой – это был сигнал к атаке. Бой на крыше был скоротечен и жесток. Стрелки и наблюдатели «вольников» в большинстве своем успели выстрелить лишь по разу – промаха не дали. И сами полегли. Только двое забаррикадировались в одной из угловых башен и отстреливались из пулемета, сковав отделение и‑чу. Потом наверх удалось втащить бомбомет…
Потеряв в перестрелке четырнадцать человек убитыми, ударные группы атакующих вышли к заранее намеченным входам на чердак. С крыши туда можно было попасть через две дюжины дверей и окошек, не считая печных труб и решеток вентиляции. В это время на крышу взвод за взводом поднимали обычных стрелков. Чем крупнее будет ударный кулак, тем скорее он сомнет оборонительные порядки.
Бойцы ожидали встретить бешеное сопротивление «вольников». Они думали бросить в каждое отверстие по связке гранат, а потом расчистить себе путь шквалом огня. Но никто не подстерегал их в узких проходах, не устроил засад в темной, продутой сквозняками глубине чердака. Воевода не успел подтянуть резервы. Поэтому горцы, таежники и идущие следом стрелки тихо просочились на огромный чердак Блям‑бы и заструились по его лабиринтам, приближаясь к спускам на седьмой этаж.
Навстречу им двигались разрозненные группы «вольни‑ков», освещавшие себе путь карманными фонарями. Услышав перестрелку на крыше, на чердак безо всякой команды ринулись несколько десятков бойцов. Они гораздо хуже охотников видели в темноте да и ничуть не лучше их знали эти помещения.
Бой разделился на множество мелких схваток, ни разу не перешедших в рукопашную. Атакующие издали били противника, точно в тире. Часто «вольники» даже не успевали пустить в ход оружие. Все было кончено в считанные минуты.
А потом сражение переместилось в коридоры седьмого этажа. Их перегораживали баррикады – низкие и непрочные, – но они ощетинились стволами, и огонь был жесток. «Вольники» укрепляли баррикады телами павших. Никто не отступал, и продвинуться вперед удавалось, лишь когда погибал последний защитник.
Мои люди не жалели огневого припаса. Штурмовым отрядам выдали по десятку гранат на брата; с разных концов здания ворвавшись на верхний этаж, бойцы забрасывали защитников «лимонками». Беспрерывной канонадой гремели взрывы, сотрясая Блямбу от фундамента до шпилей.
Перебив «вольников» на седьмом этаже, десант застрял на лестницах. Перекрыть их оказалось куда легче, чем заблокировать многочисленные выходы на чердак. А наши отряды, пытавшиеся подняться наверх с четвертого этажа, хоть и сковали главные силы противника, за все это время не продвинулись и на десять саженей. Тела убитых и раненых громоздились на лестничных маршах.
Опять возникла пауза, грозящая превратиться в долгое затишье. Из города передавали: войска кайенского гарнизона, взяв район Триумфальной площади в широкое кольцо, спешно обустраивают огневые позиции. Замечено до дюжины артиллерийских батарей на конной тяге и два бронехода. Подкрепления подходят каждые пять минут.
«Вольники» теперь удерживали только два этажа, однако могли продержаться еще несколько драгоценных часов. Фрол Полупанов связался со мной по линии полевого телефона. Его предложение было столь разумно, что я, задавив подсознательный страх перед любым разрушением Блямбы, немедленно дал добро. Усть‑ертский Воевода приказал бойцам разбирать полы и рвать пироксилином все, что будет мешать продвижению вниз.
И когда казавшиеся надежными потолки начали с грохотом рушиться на головы защитников, в образовавшиеся дыры полетели связки гранат, а затем сверху, строча из автоматов, посыпались враги, дух обороны был сломлен. «Вольники» десятками стали сдаваться в плен.
Очаг сопротивления оставался лишь около кабинета Воеводы. Вопреки здравому смыслу Назар Шульгин решил биться до конца. И бился, уложив в последнем жестоком бою по роте своих и чужих.
Несколько раз я отдавал приказ прекратить огонь и через громкоговоритель призывал Воеводу сложить оружие. Я гарантировал ему не только жизнь, но и свободу – если он откажется от дальнейшей борьбы, под честное слово и‑чу. Воевода в переговоры не вступал, отвечая на мои призывы новым шквалом огня.
Он действительно обезумел, или им овладели. Но тогда его подчиненные наверняка бы это почувствовали. Допрошенные мною пленные были вполне нормальными и‑чу. Или рядом с Шульгиным есть кто‑то, способный полностью контролировать небольшое пространство, узкий круг людей? Тогда Воеводу нужно спасать. Но как?..
Не сумел я спасти Назара Шульгина. Бойцы рвались к его кабинету, устилая своими телами некогда до блеска надраенный, а теперь обагренный кровью паркет. И разве мог я уговорить их не стрелять в Воеводу, который лег к «трофимычу» и косил наших длинными очередями, пока не кончились ленты? Потом он отошел в приемную и отстреливался из автомата, из маузера, рубился на мечах, не зная усталости. Сколько крови сегодня легло на его руки?..
Сельма… Ее просветленное смертью лицо стояло перед моими глазами. Я уже не лез в пекло. Истребление и‑чу – занятие выше моих сил. Я больше не мог стрелять в своих, хоть и приказывал это делать другим.
И вот прогремели и смолкли последние выстрелы, стих лязг стали. Грохот взрывов, надсадные крики команд и мат ринувшихся в свою последнюю атаку бойцов – исчезло все. Я не слышал ни разговоров, ни стенов раненых. Неправдоподобная тишина воцарилась в коридорах Блямбы. Гулкая и полная беззвучных голосов – тех, кто уже не окликнет тебя никогда.
А потом словно затычки вылетели из ушей. Блямба вдруг оказалась полна звуков. Еще не пришедшие в себя после горячки боя и‑чу бродили по захваченному зданию, неестественно громко смеялись чему‑то, то и дело прикладьшались к трофейным флягам, горевали, наткнувшись на тело убитого товарища, выкликали своих, надеясь, что те не погибли, а разбросаны в пылу схватки по разным концам Блямбы.
Покинув свой штаб, я шел по коридору как слепой – то и дело натыкался на бойцов или конвоируемых пленных. Иногда мне отдавали честь, чаще шарахались как от чумного. Наверное, страшное у меня было лицо. Неживое. Словно меня самого изрешетили, проткнули, разорвали на куски – сотни раз кряду. И все же я был жив – думал, дышал, сгибал ноги, а вокруг меня лежали убитые. Цвет Гильдии, цвет нации, братья мои, кровь и плоть моя, невосполнимая утрата, открытая рана, которой не суждено затянуться никогда.
Мне доложили, что в коридоре третьего этажа найдено тело моего двоюродного брата – Семена Хабарова. Он отстреливался до последнего патрона и был зарублен кем‑то из усть‑ертцев. Погиб в бою и старший ловец Николай Страхов, который первым выхватил меч и нанес удар. Это я вынудил его начать эту бойню…
Трупы в приемной Шульгина навалом лежали на полу. «Вольников» и наших – примерно поровну. Кое‑где они лежали сцепившись в рукопашной – вместе отошли в мир иной. Чтобы попасть в кабинет, нужно было шагать по телам. Не в силах наступать на них, я полз по мертвым. Не дай вам бог испытать то, что выпало на мою долю в те страшные минуты. Приговоренные мною начинали отдавать мне долг…
Я не видел ни издырявленных выстрелами стен кабинета, ни разнесенных в клочья боевых реликвий, бюстов знаменитых Воевод и батальных полотен, ни размолотой мебели. Я прирос глазами к фигуре Шульгина, показавшейся мне вдруг огромной. Воевода лежал на своем большущем письменном столе мореного дуба, тумбы которого были исщеплены пулями. Руки Шульгина были сложены на груди, как у покойника. Но он, несмотря на множество ран, был еще жив: глаза открыты и грудь время от времени вздымалась. При каждом вздохе у него внутри сипело и булькало.
Петрусь Голынко стоял в дверях, привалившись к косяку, и раз за разом обтирал полой расстегнутого кителя лезвие своего зазубренного меча. Пола потемнела от крови, меч блестел – чище не бывает, а Голынко все не мог остановиться.
– Караул сдал, – безумно глянув на меня, сказал он, пошатнулся, повернул кругом и стал перебираться через завал из трупов.
– Караул принял, – машинально произнес я. Мы с Голынко были оба не в себе.
Я приблизился к столу. У Воеводы не осталось сил повернуть голову, чтобы посмотреть, кто пришел. Но каким‑то образом он меня признал.
– Дурак, – выдавил он из себя вместе с розовой пеной. – Ты ничего не понял. Теперь нам конец… – И, дрыгнув ногами, вытянулся.
Кому – нам? Очевидно, Гильдии. Не о «вольниках» же речь…

Глава седьмая
Колоша смерти

Мы покидали Каменск ранним утром. Выходили колоннами – с боевым охранением и под прикрытием бронетехники. Уходили с развернутыми знаменами, под военный оркестр. Любимый народом марш «Прощание сибирячки» гремел на проспектах, улицах и бульварах губернской столицы. Чеканя шаг, бойцы Гильдии, включая и пленных «вольни‑ков», маршировали по городу, а жители, высунувшись из окон, усеяв балконы и заполнив тротуары, провожали нас в скорбном молчании. Боялись, наверное, – потому и не бросали вслед проклятия.
Грохотали бронеходы, окутываясь облаком выхлопных газов; тягачи волокли орудия, подскакивающие на брусчатке. Грузовые моторы были набиты оружием, боеприпасами, продовольствием и медикаментами. Раненых и‑чу мы везли на реквизированных санитарных автобусах, убитых – в морозильных фургонах. Мы забрали с собой все, что могли, и чувствовали себя мародерами в собственной стране.
Полицейские патрули и армейские пикеты стояли на большинстве перекрестков. У ног этого воинства стояли заряженные пулеметы и бомбометы. За спиной, грозя стволами небу, выстроились батареи гаубиц и мортир. Они были наготове, но напрасно мы ждали выстрелов в спину. Войны в городе больше не будет. Полиция и армия нас пропустили. Они не решились атаковать наши изрядно поредевшие отряды. Или не получили приказа. Ведь за все время боев ни господин Президент, ни государственный канцлер, ни председатель Государственной Думы, ни церковный Владыка так и не раскрыли рта.
С самого начала перед нами стоял вопрос: что делать после разгрома «вольников»? Остаться в Каменске? Но в случае серьезных боевых действий город нам не удержать. Только приумножатся разрушения и человеческие жертвы.
Куда мы могли уйти? Конечно, кругом тайга, способная бесследно поглотить сотни людей. Но ведь у нас раненые, обозы и боевая техника, с которой безумно жаль расставаться.
Пока что открыт путь по Транссибирскому тракту на запад и восток, а также по бетонке на юг – в сторону Кедрина. Три направления, блокировать каждое из которых не составит труда. Воздушная разведка определит, куда мы направляемся, и противнику не понадобится распылять силы.
Логичнее всего идти к моему родному Кедрину. По крайней мере, он не встретит нас огнем. Там можно закрепиться и длительное время оборонять город. К тому же правительственных войск на юге губернии не много, они разделены на несколько мелких гарнизонов. А потому придется собранным в Каменске частям идти следом за нами той же самой дорогой, а мы ее постараемся превратить в одну огромную волчью яму – длиною в полтысячи верст.
Итак, мы перекроем бетонки и чугунки на Каменск и Шишковец, установим надолбы, проволочные и минные заграждения. Если понадобится, взорвем мосты через бурные реки. И тогда властям придется сбрасывать в наш уезд воздушные десанты. А если нас прижмут как следует – уйдем партизанить. Чего проще: в знакомой местности, имея десятки рассеянных по тайге опорных баз и сотни отличных проводников. Ищи ветра в поле!..
Командуй я войсками противника, я бы отдал приказ немедля начать преследование, ударить нам в хвост, а перед головой колонны сбросить парашютистов. Нельзя выпускать нас из Каменского уезда – следует навязать бой на своей территории и сковать наши силы, чтоб мы увязли по самые уши.
Посовещавшись с командирами отрядов, я принял решение идти в Кедрин, оставив мощный заслон на пересечении чугунки и бетонки и разом перекрыв обе транспортные артерии, связующие Каменск с южной частью губернии. Прикрывать наш отход вызвался Фрол Полупанов. Я придал его отряду четыре бронехода, батарею гаубиц и отделение минеров с мотором, доверху нагруженным взрывчаткой, взятой на гранитном карьере. А еще кинул клич среди охотников, и к воинству Полупанова добавился взвод отличных стрелков.
Заслон остался, начал споро окапываться, а основные силы двинулись в путь. Наша колонна, отягощенная походным госпиталем и обозом, растянулась на несколько верст. Разбомбить нас ничего не стоило. Зенитной артиллерии у нас нет. Начнись бомбежка – одно спасение: кидайся в кюветы и слушай звук падающих фугасок. Авось пронесет!..
Я то и дело ловил себя на том, что слушаю небо: вдруг сквозь рев двигателей и лязг гусениц прорвется мертвящий аэропланный гул? Ударить по голове и хвосту колонны и, обездвижив ее, не спеша утюжить – звено за звеном, эскадрилья за эскадрильей. Как на учениях: прицельное бомбометание по неподвижным целям. Проще пареной репы.
Верста за верстой удалялись мы от Каменска. В голубом безоблачном небе парили беркуты, кружили сапсаны, с пронзительным карканьем проносились стаи ворон. Гудения все не было, и оставшийся позади заслон пока не атаковали. Надолго ли это затишье?
Я больше не мог выдержать ожидания и, в третий раз оставив за себя Ивана Ракова, на командирском моторе отправился вперед – догонять группу разведчиков. Я клятвенно обещал каждые четверть часа связываться с Раковым по рации.
Догнал. И вот уже не три, а четыре легковых армейских «пээра», покрытых буро‑зелеными пятнами камуфляжа, набрав приличную скорость, неслись вперед по бетонке. Удивительное дело: очень долго нам не встречались ни другие моторы, ни гужевой транспорт. То ли народ, перепуганный боями в Каменске, боялся отправиться в дорогу, то ли это было случайное совпадение.
А потом мы одну за другой стали обгонять подводы, брички, тарантасы. Все они направлялись на юг. И ни одна повозка не попалась нам навстречу. Видимо, впереди кто‑то перекрыл дорогу и никого не пропускает. Значит, скоро быть бою.
– Шмель! Шмель! Я – Комар! Прием! – кричу я в микрофон.
– Слышу тебя, Комар. – Голос Ракова раздается из угловатого черного ящика с белыми шкалами и трепещущими стрелками под стеклом. – У нас – полный порядок. Миновали деревню Трошки. Жителей не видать. Войск – тоже. Как у вас? Прием.
– Похоже, дорога впереди перекрыта. Где и кем – пока не знаю. Продолжаю движение. Что передает Шершень? – Это я о Полупанове.
– Все тихо. Окопался и отдыхает.
– Понял тебя. Конец связи.
В открытое окно я слышу, как шуршат шины. Верстовые столбы мелькают за окном, проносятся мимо деревья и кусты, белые и пятнистые фигурки пасущихся коз, стада коров‑холмогорок на травяных косогорах. Пастораль, да и только. И по‑прежнему ни гула аэропланов, ни рокота бронеходов, ни канонады.
– Слишком хорошо идем, командир, – обращается ко мне Ефим Копелев. Он – мой начальник разведки. – Так не бывает.
– Не каркай, – бурчу я под нос, но в душе я с ним согласен.
Когда рать раскололась, нелегко дался Ефиму выбор. Он душой и телом был предан Воеводе, но верность устоям оказалась сильней. А ведь порой и‑чу и сами не могли объяснить, почему оказались в том или ином лагере. Кто увязался за другом, кто примкнул к вражьему отряду по ошибке и уже не смог вовремя сбежать. На то она и гражданская война…
– Вспомнил я одну историю, – пытаясь отвлечься от тревожных мыслей, заговорил Ефим. – Незадолго до твоего приезда в Каменск были мы на обычной операции. Поступили сведения о неблагонадежном маге. Зачастили к нему какие‑то подозрительные типы. То ли на оборотней смахивают, то ли на вампиров. И всех он привечает, кров и пищу дает и даже магические услуги оказывает. Вот мы к нему и подались.
Мотор оставили за два квартала. Скрытно подобрались к дому. Маг был силен: почуял нас за полверсты, но удирать не стал – вышел на крыльцо, упер руки в боки и стал ждать, когда явимся.
«Я вас ненавижу! – завидев нас, начал вещать как с трибуны, а у самого‑то поджилки тряслись. – Ханжи проклятые! Нет у вас никакой логики! Поменяли две буквы в слове „магический“ и открестились от своих корней, отгородились от кровных братьев своих».
Я ему: «Ты, Парфений, тон умерь. Мне свои уши жалко. Какой ты нам, к черту, брат? Ты сатанинское отродье у сердца пригрел». А он отвечает глазом не моргнув: «Страждущих приветить – не грех. Путников утомленных, сирых и убогих покормить и обогреть». И духом воспрянул: не дрожит больше, распрямился, плечи расправил, подбородок вздернул – ни дать ни взять истинный праведник, а мы, значит, лютые злодеи. – Ефим вошел во вкус, играя голосом, как заправский актер.
Мы мчались, версты глотая. – Продолжал Ефим свою историю. Слушал я его вполуха, смотрел по сторонам, головой вращая. Все спокойно, все тихо – даже чересчур.
– «В том ваша беда, – убеждал нас Парфений, – что вы, и‑чу, в отличие от нас, вольных магов, все поголовно подконтрольны. И начальникам, которые карабкаются по служебной лестнице, и сановникам сибирским, которые живут по своим законам и утратили всякую связь с живым миром. Вы – служилые люди, винтики огромной машины под названием Гильдия. Ваша творческая индивидуальность подавлена еще в детстве, в этих ваших школах и‑чу. А вот я, как и любой маг, – свободный художник. Я силой собственной мысли осветляю темные стороны бытия. Меня ведут только мой талант и совесть».
«Это если смотреть с твоей низенькой и кривой колоколенки… – Я терпеливо растолковывал ему. Ребята мои с трудом сдерживались, чтобы не схватить этого гордеца и не отбуксировать на уличную скамейку, чтоб не путался под ногами при обыске. – Ты – наемный работник и за хорошую плату выполнишь любое, даже преступное, задание. А мы сражаемся за идею, и нас не купить ни за какие деньги».
«Вы любое существо, которое мало‑мальски от вас отличается, готовы объявить чудовищем и извести под корень, – не сдавался Парфений. – Ваша Гильдия – машина подавления всего, что не похоже на вас самих, не подходит под стандарт, утвержденный тыщу лет назад. Странно, что вы до сих пор не приговорили всех магов!»
«Ладно. – Терпение лопнуло и у меня. – Отойди‑ка с дороги. Проверим твой домик: нет ли кого постороннего?» Нам действительно нужны были лишь пригретые этим олухом чудовища. А он вдруг вздыбился: «Только через мой труп!»
Старший ловец Чеботарев возьми да пошути: «За этим дело не станет». Маг побелел весь, глаза вспыхнули. Взметнул руки, и тут за его спиной полыхнуло. Печная труба вылетела из крыши, словно ракета. Из щелей дома рванулось пламя, над нашими головами понеслись доски, осколки стекла, листы шифера. Нас разбросало как игрушечных солдатиков. А самого Парфения шибануло сорванной с петель дверью – летел он аки птица, перемахнул открытую калитку и жахнулся головой о булыжную мостовую. Треснула черепушка арбузом перезрелым…
Когда мы поднялись с земли и отряхнулись, нащупал я у себя на затылке здоровенную шишку. Но хреново мне было не от этого. Обитали чудовища в доме или нет – теперь не узнаешь, а вот помер человек – обратно не воротишь. И быть может, не самый плохой человек…
Я молча похлопал Ефима по сгибу локтя. После каменской бойни разве могу я судить младшего логика, оказавшегося невольным виновником чужой гибели? И в силах ли я сопереживать несчастному, запуганному магу?
У меня давно сложилось личное отношение ко всей этой братии – магам, кудесникам, колдунам. С трудом сдерживаемая неприязнь – я бы так его назвал. Слишком легко обратить их способности во зло. Позволить магам свободно практиковать – то же самое, что дать малому ребенку играть спичками или, хуже того, гранатой с запалом. Понятно, отчего Гильдия норовит поставить каждого мага под свой негласный контроль. А они, само собой, нас ненавидят и сопротивляются изо всех сил.
Миновав богатую деревню Нестерове, я впервые чувствую «запах опасности».
– К бою, – говорю я Копелеву, и водитель зябко поводит плечами.
Впереди, на вершине холма, какое‑то темное пятно. Резко тормозим. Два мотора разворачиваются и стоят, не глуша движков. Мы с Ефимом на головной машине трогаемся с места и на первой передаче едем дальше. Каждую секунду ждем выстрелов. Их нет.
Пятно увеличивается в размерах. Это два развернутых поперек бетонки фургона с брезентовым верхом. В таких фургонах возят солдат или жандармов. Рядом с ними – человек десять в защитного цвета форме и при оружии. Боевой техники не видно. Кордон поставлен грамотно – с холма простреливается большущий отрезок дороги. И что творится за фургонами, нам не видать.
Продолжаем сближение. Начальник разведки поглядывает на меня, хочет понять по лицу, что у меня на уме. Остановиться или повернуть не предлагает.
– Смерти ищешь, командир? – не выдержав, наконец спрашивает Копелев. Я отвечаю:
– Победы ищу. – И, открывая дверцу: – Сейчас побеседуем…
«Пээр» с натугой взбирается по склону, я ставлю ногу на приступку, готовясь выскочить из машины. Оружие мое наготове – и «дыродел», и меч, и револьвер. Гранаты, понятное дело, на поясе.
Оказывается, кордон казачий. Казаки с непонятным ужасом смотрят на и‑чу, не двигаясь с места. Это не боевая группа, а воинское стадо – решаю я и разом успокаиваюсь. Если понадобится, справлюсь с ними в одиночку. Даст бог, не придется.
– Вы это… – выкатив глаза, бормочет есаул, когда я соскакиваю на бетон. Он здесь старший по чину. – Вы как?..
– Что «как»? – вопросом на вопрос отвечаю я и, единым махом преодолев разделяющее нас пространство, приставляю револьвер к его виску. Эти обалдуи даже не успевают вскинуть карабины.
– Ты чего?.. Не балуй… – бормочет есаул, а я разворачиваю его грудью к остальным и оказываюсь у него за спиной. Загородившись телом заложника, слышу, как сзади приближается подмога: Ефим и еще один разведчик.
– Какого черта?! Кто приказал?! – рявкаю я на казачьих кордонщиков. – Убрать рухлядь с дороги!
И тут на глаза мне попадается вереница машин и повозок, скопившаяся на невидимом доселе обратном склоне холма. Возницы и шоферы сидят на обочинах, покуривая и обсуждая проклятущую жизнь‑житуху.
– Да мы что… Мы сейчас… – Низенький подхорунжий бросается к кабине левого мотора.
– Стоять!
Он замирает.
– Повторяю вопрос! Кто приказал?! – страшным голосом рычу я, и есаул отвечает неожиданно внятно:
– Командующий округом. На два часа: с двенадцати пополудни до двух дня.
– А потом? – спрашиваю я уже без угрозы, смотрю на часы: полвторого.
– Освободить дорогу и вернуться в казармы.
– И зачем было ее перекрывать?
– Не могу знать.
Самое смешное, я верю есаулу. И только тут понимаю: почудившаяся мне опасность грозила отнюдь не со стороны Кедрина. Сейчас, впрочем, ее уже нет. И еще я понимаю, что целых двадцать три минуты, нарушив нашу договоренность, не связывался с колонной, а сама она тоже молчком молчит. Черт подери!
– Освободить дорогу! – повторяю приказ и отпускаю есаула. – Посторожи‑ка их, – кидаю начальнику разведки и бросаюсь к нашему «пээру» с рацией.
На дворе сентябрь, бабье лето в разгаре. После устрашающих грозовых облаков распогодилось. Знойное марево над лесом. Солнечное сияние, растворив небесную голубизну, проникает в каждую твою клеточку, просвечивая ее насквозь. Пиликанье кузнечиков сливается с мушиным жужжанием в единую умиротворяющую мелодию, а на душе – черный ужас.
– Шмель! Шмель! Прием! – Только шорох помех в эфире. – Шмель!!! Тудыть твою в маковку!!! Это Комар! Отвечай!!! – Нет ответа.
– Давай назад! – высунувшись из кабины, кричу Ефиму Копелеву.
Он быстро пятится к мотору, все еще держа на мушке зашевелившихся у фургонов казаков.
– Живей! – кричу я.
Мне чудится: именно этот миг решает судьбу наших, мы еще можем их спасти. Хотя в глубине души сознаю: то, что должно было произойти, случилось. Пока доберемся до колонны, будет уже два часа – выйдет время, отмеренное командующим округом. Значит, все закончится.
«Пээры» мчатся по бетонке, стрелка на спидометре колеблется у отметки «девяносто», деревья, кусты, избы, заборы мелькают по сторонам, а мне кажется, что мы тащимся едва‑едва.
– Быстрей. Быстрей, – непрерывно шепчу я. Мое шипение действует на нервы водителю.
– Не гони лошадей, командир, – трогает меня за плечо Копелев. – Все равно смерть не обгонишь – быстрее скачет.
– Чью смерть? – бурчу я в ответ, потом вызываю по рации заслон: – Шершень! Шершень! Я – Комар! Прием!
– Я – Шершень. Все в порядке. Окопались, ждем. Приехали несколько армейских фургонов с солдатами, встали поблизости. Кто дремлет, кто в носу ковыряет. А что у тебя?
– Шмель замолчал. За Нестерове казаки на два часа перекрывали дорогу. Возвращаюсь с разведки. Думаю, дело плохо. Скоро узнаем. До связи.
– Понял тебя, Комар.
Пока говорил, вроде легче было. И тотчас снова окунулся в невыносимое ожидание. Что там с колонной? Самое худшее лезло в голову – это уж как водится. А вдруг у Шмеля просто‑напросто сломалась рация?
…Колонна стояла на бетонке, растянувшись на две с лишним версты. Издали было не видать никакого движения около бронеходов, тягачей, грузовиков и санитарных лечучек. Двигатели ревели, гудели, тарахтели, работая на холостом ходу. Из‑за облака выхлопных газов силуэты машин казались смазанными: постепенно истончались, сходили на нет, перетекая из нашего бренного мира в мир иной.
Сердце мое сжалось в груди – его будто стиснула рука людоеда‑нгомбо. Я на ходу распахнул дверцу. Шофер ударил по тормозам. Не дожидаясь полной остановки, я соскочил с подножки. Не удержавшись на ногах, перекатился, вскочил и рванул что есть мочи – вровень с притормозившими из‑за меня моторами.
Кабины грузовиков были открыты, крышки бронеходных люков подняты. И ни одного человека рядом. Ни живого ни мертвого. Куда они девались, черт подери?!
Я добежал до головного фургона, заглянул в кабину – пусто, никаких следов схватки, автоматы и подсумки с запасными дисками лежат на сиденье. И крови нет на трещиноватом бетоне, тут и там залитом черными кляксами вара. Гильзы не рассыпаны, окурки не брошены. Не пахнет ни потом, ни порохом. Я обежал мотор, заглянул в обтянутый брезентом кузов: людей нет, оружие и вещмешки – на деревянных скамейках. Ай‑яй!
Обочины проверил – вдруг там следы? Ничего. Кинулся вдоль колонны – к передвижному госпиталю. Тяжелораненые никуда уйти не могли.
Мимо меня медленно, как во сне, проезжали «пээры» разведчиков. Бойцы круглыми глазами глядели на пустые машины. Я вскочил на подножку ближайшего, крикнул:
– Жми!
Водитель газанул.
Через три минуты оказались у моторов с красными крестами в белом круге. Я соскочил. Мы с Ефимом Копелевым заглянули в первую летучку. Окровавленные носилки на месте. Людей нет – ни врачей с медбратьями, ни санитаров, ни раненых. На бетоне рядом с машиной несколько бурых пятен и размотавшийся, пропитанный сукровицей бинт.
«А мертвые?!» – стукнуло мне. Кинулся к морозильникам. Двенадцать груженных трупами моторов стояли перед бронеходами арьергарда. Распахнул дверцы первого морозильника. В лицо дохнуло холодом. Иней на потолке и стенах. Трупы на месте. На них не покусились – значит, на колонну напали не желтые грызлы, которые таскают на горбу сирен и могут завлечь к себе в пасть не только живых, но и мертвых.
– Командир!!! – Бежит, размахивая руками, один из разведчиков. На груди у него прыгает на ремне «петров». – Нашел!!!
– Что? – беззвучно выдыхаю я. Во мне все провалилось.
– Следы ведут в лес!
Мы быстро шагаем к ольшанику, который густо пророс Давно отцветшей душицей. Начинаем пробираться сквозь переплетение стволов и стволиков. Трещат под ногами сучья, хлещут по лицу ветки. Я пру напролом, прикрывая лицо рукой. Ефим идет по пятам.
– Тут недалеко! – выкрикивает боец, опередивший меня на три шага. – Тут поляна! – Голос его срывается, давая петуха. Совсем еще пацан.
Сердце стискивает – чувствую: впереди ужас. Кричу бойцу:
– Возвращайся на дорогу! Найду сам! – И верно, ошибиться трудно: на земле множество следов, на ветках тут и там болтаются кровавые бинты, зацепившиеся и сорванные с голов пилотки и шапки.
– Тут недалеко! – кричит разведчик, замедляя шаг и начиная отставать. – Тут поляна!..
Сердце вот‑вот разорвется, и в этот миг я вылетаю на поляну, поросшую иван‑чаем. Спотыкаюсь о низенький пенек и падаю. Приземляюсь на что‑то мягкое и влажное. Сочный, пышнолистый, курящийся белым пухом иван‑чай в человеческий рост сохранился только по краю поляны. Дальше громоздилась гора ссохшихся тел – непривычно, невозможно маленьких, словно мановением волшебной палочки превращенных в сморщенных старичков‑карликов. Здоровые и раненые, победители и побежденные, командиры и рядовые – все прошагали сюда с бетонки, протаранили заросли неостановимым потоком, чтобы найти здесь свое последнее пристанище. Во веки веков. Аминь…
Я с удивительным бесстрастием глядел на то, что осталось от моих братьев. Перегорел. Выгорел. До донышка.
Злая сила вырвала ребят из обычной череды жизни и смерти, чтобы высосать нутряные соки. Остались одни оболочки – извлечена даже внутриклеточная жидкость. Нет, они не превратятся в мумии (сродни египетским) – тленный грибок, поразивший их во время «пития», уже делает свою работу. Очень скоро тела распадутся во прах. До дома их не довезти. Здесь же они станут добычей птиц и насекомых. А может, какой‑нибудь хищник набредет на поляну… Надо похоронить всех.
На моих братьев обрушилась великая черная сила, сталкиваться с которой мне еще не доводилось. Все, кроме оставленного позади заслона, должны были погибнуть разом, но мне и разведчикам повезло. Мы умчались от смерти по гладкой бетонке, чтобы вернуться слишком поздно.
Совсем недавно на этой поляне пиршествовал гигантский кровеед со сворой сосунов и пиявиц всех мастей и размеров. Они и переносят тленный грибок. Я еще чувствовал запах чудовища – запах мускуса, конского пота и крови. В обычном состоянии кровеед – не больше вола, но, когда напьется через все свои двенадцать хоботов, делается ростом со слона, а то и с двухэтажный дом. Он может вобрать в себя столько крови, сколько найдет, и раздувается как чудовищных размеров клоп.
Сам по себе кровеед не слишком опасен: движется он со скоростью пешехода, а насытившись, и вовсе на многие часы теряет подвижность. Его берет и пуля, и меч, и любой сильный яд. Незаметно подкрасться к человеку или к животному он не способен: уж больно громоздок, шумен, пахуч. Так что его обычные жертвы – раненые или больные существа. А потому он любит охотиться вместе с птицей феникс или котом баюном; они вьют гнезда прямо на его загривке, и добыча сама бежит к кровееду.
Кто доставил кровееда к бетонке, вывел на наш маршрут? Ведь кровееды не в силах преодолеть сотни верст по непролазной тайге, живут они в полынных степях и редколесьях. Кто доставил его сюда в нужное время и увез, как только все было кончено? Да и никакой феникс или баюн не смогли бы пересилить сотни бойцов и‑чу. Здесь явно был кто‑то посерьезней.
Обтянутый пергаментной кожей костяк, ломкие волосы, ввалившийся рот, высохшие глаза… Все одинаково страшны и не похожи на людей. Мои бойцы лежат передо мной – один на другом, сваленные, как ненужный хлам. Тут были командиры ударных отрядов – Петрусь Голынко и Анвар Саматов, мои родные кедринцы и каменские добровольцы, таежные охотники и суровые горцы, алтайские лучники и уйгурские арканщики из числа непокорных хану и‑чу. Где‑то здесь лежал и мой заместитель Иван Раков.
Я решил собрать документы и личные вещи погибших. Переворачивал невесомые тела, заглядывал в лица, которые невозможно было узнать. Только паспорта и пропуска в карманах могли сообщить их имена. Я читал и не верил своим глазам: неужели этот скрюченный карлик – богатырь Степан Чулымский, способный одним ударом меча перерубить хребет змею‑огнедышцу? А этот скукоженный уродец? Разве он в силах усыпить молодого баюна и заморочить голову сирене, как еще пару часов назад мог славный мастер Чингиз Исупов?
Я узнал Ивана Ракова по висящему на груди медальону с портретом жены. Он больше жизни любил свою Ксению. Она заказала у лучшего каменского ювелира платиновый медальон с миниатюрным портретом и оберегом – в надежде, что они охранят ее ненаглядного от смерти и увечья. Я, против здравого смысла, схватил его «птичью» лапку и щупал пульс на тонком сухом запястье, прижимался ухом к впалой груди, пытаясь обнаружить признаки жизни. Тщетно.
Наконец я взял себя в руки и оставил Ракова там, где его настигла смерть. Все кончено. Все решено. Я отомщу. Чего бы и кого бы мне это ни стоило. Найду каждого, кто участвовал, кто содействовал этой бойне, и лично… своими руками… Никому не передоверю. Все сам. Сам!
Не обошлось тут без враждебных нам сибирских генералов. Кто именно замешан – это я узнаю. Буду отвечать на вопросы по порядку. Шаг за шагом. Выстрел за выстрелом. Уверен: найдется много таких, кто захочет мне помочь.
Ефима Копелева, лучшего из нас следопыта, я послал искать следы. На поляну вышли два разведчика и радист. Они приволокли громоздкий черный ящик радиопередатчика, подыскали удобное место. Радист настроился на нужную волну. Я надел наушники и сел к передатчику. И едва услышал шорох эфира, шепот небесных сфер, в тот же миг потерял над собой контроль.
– Шершень! Я – Комар! Как слышишь?! – кричал я в микрофон – боялся, что мне не ответят, что с заслоном тоже покончено.
– Я – Шершень. Слышу тебя хорошо, – ответил Фрол Полупанов сквозь потрескивание помех. – Что там у вас? Я прочитал самозаговор и сказал громко и внятно:
– Слушай приказ: снимайся с позиций и полным ходом давай сюда. – Прикрывать Фролу Полупанову больше некого, а нам без помощи его бойцов мертвых не похоронить. Я перевел дух и довесил четыре пудовых слова: – Лопаты по дороге поищи. – И все стало ясней ясного. «Шершень» буркнул враз охрипшим голосом:
– У тебя саперные лопатки в обозе.
– Понял. Жду. Конец связи.
Я не боялся, что нас или отряд Полупанова атакуют. Чувствовал: на сегодня список потерь исчерпан. Завтра – там может быть все, что угодно.
– Чудовищ доставили по воздуху, а потом забрали с поляны. Думаю, с помощью дирижабля, – доложил вернувшийся вскоре начальник разведки. – Кровеедов было три: взрослые, отелившиеся самки в период кормления. Плюс полсотни хоботников и несколько баюнов. Я нашел клочки шерсти и волоски по меньшей мере от пяти котов. Чтоб они не передрались, кто‑то изрядно повозился.
– Ты уверен, что обошлось без черной магии?
– Остаточного излучения нет. Камень не светится. – Ефим Копелев вытащил из кармана талисман‑индикатор, заряженный Великими Логиками, протянул на ладони. – Без потери энергии – невозможно…
– Убедил. А теперь найди, пожалуйста, саперные лопатки. И сколько есть тащите сюда. Начнем хоронить.
«Шершень» прибыл на место через полтора часа. Два бронехода шли во главе небольшой колонны и два в хвосте. Она прошла путь безо всяких происшествий. Я уже знал, что движение на бетонке возобновилось. Фрол Полупанов доложил мне, что местные жители опять сновали у изб и копались в огородах. Деревенские мальчишки шумно провожали военных – с обычной завистью и восторгом.
Лица и‑чу были мрачны, зубы стиснуты. Без долгих разговоров прибывшие присоединились к нам. А мы не быстро и не медленно, но без остановок резали переплетения корней, копали и оттаскивали в заросли землю, роя братскую могилу. Могилу длиной с большую поляну. Пока не закончим, с места не тронемся. Сейчас самым важным было предать ребят земле.
В какой‑то миг я вдруг подумал: спикируй на нас вражий самолет и одной многопудовой бомбой покончи со всеми нами – может, оно бы и к лучшему? Мы не увидим то страшное, что ждет Гильдию впереди. Живым всегда хуже, чем мертвым, – они несут на плечах двойной груз.

Глава восьмая
На пепелище

Мы катили по бетонке, не останавливаясь, всю ночь и большую часть дня. В Кедрин вошли уже под вечер и двинулись прямиком к зданию штаб‑квартиры рати. Город встретил нас радостным колокольным звоном. Огромная колонна «пээров» и бронеходов в лязге и грохоте перла по главной улице. И горожанам казалось: тысячи и‑чу вернулись с победой. Они еще не знали, что фургоны пусты: люди сидят только в кабинах. Чуть ли не всем моим бойцам пришлось сесть за руль или рычаги машин, чтобы они не достались врагу.
Я ничего не сообщал в Кедрин. Не хотел раньше времени устраивать в городе траур, не хотел и давать козыри врагам: чем позже они узнают, насколько мы ослабели, тем лучше. Ведь не кедринские наши супротивники устроили эту бойню – небось они и не ведают еще о своем счастье.
Воевода Никодим Ершов отправился навстречу колонне на персональном «пээре». Головной бронеход, в котором ехал начальник разведки, затормозил, окутавшись чадным облаком. В облаке потонула и вставшая перед ним легковушка. Ершов вьиез из машины на проезжую часть и, уперев руки в боки, стал ждать меня. Колонна замерла. Копелев связался со мной по рации. Я выскочил из пятого бронехода и побежал в голову.
Воевода раскрыл объятия. Я сбавил шаг, раздумывая на ходу, стоит ли мне в них попадать? Никодим сам устремился навстречу.
– Рад тебя видеть живым и здоровым, Игорь Федорович, – обняв меня, пробасил он. – А что радости нет на твоем лице, это хорошо. Это правильно, – продолжал Воевода, отстранившись и внимательно меня разглядывая. (Я молчал, покусывая нижнюю губу.) – Страшную тяжесть пришлось тебе взвалить на плечи. Теперь ты пишешь историю. Вот только… – Замолк, сдвинул к переносице густые брови. Что‑то в моем взгляде его сильно смутило.
Колонна стояла, закупорив Скобелевский бульвар. Бойцы выпрыгивали из кабин на брусчатку, разминали ноги. Прохожие с любопытством смотрели на нас, кто‑то подошел, желая расспросить о событиях в Каменске.
– Мы попали в засаду, – наконец вымолвил я. – Почти все кедринцы погибли…
Воевода побледнел, отступил на шаг, странно взмахнув руками, – словно отгребал ими воздух, пытаясь меня отодвинуть.
– Так почему же ты сам жив?! – выкрикнул он. Больше не проронив ни слова, развернулся, залез в свой «пээр» и умчался.
Ему нечего было сказать землякам, чьих сыновей он отправил в Каменск, посулив скорую победу. Я подвел его. Растоптал надежды. Именно я подрубил под корень его авторитет.
Родные и друзья встречали нас цветами. Не победе нашей радовались – над кем победа‑то!.. Тому, что живы остались. Отец и мать тоже должны были стоять где‑то на центральной площади, в окружении друзей – родителей других молодых и‑чу. Они еще не знали о гибели Сельмы. Мне предстояло сказать им. Где бы набраться сил?..
Радость улетучилась в считанные секунды. И вот уже букеты валялись на брусчатке. Площадь Победы кричала, стонала и плакала.
Я долго искал мать и отца среди сотен испуганных, убитых горем лиц. И не находил. Я продирался сквозь толпу, пытался расспрашивать знакомых. Одни заискивающе со мной здоровались, другие смотрели с немым укором, третьи – с ненавистью. Так или иначе, ответа я не добился.
– А Васю?! Васю ты видел?! Среди них?! Своими глазами видел?! А вдруг он был еще жив?! – хватали меня за грудки и трясли, пока не удавалось высвободиться.
Нет, родных на площади не было. Но где же они? Новая тревога вытесняла старые переживания. Задыхаясь, я метался по площади, наконец вырвался из толчеи и стал озираться в поисках машины.
– Игорь! – вдруг прихватили меня за плечо. Я обернулся. Это был мой сосед и однокашник Виктор Черепанов. – Давай за мной. Твой дом горит.
Я дернулся, кажется. В глазах потемнело. Пошатнулся. Он не отпускал. Я глотнул воздуха и через мгновение взял себя в руки. И мы помчались к черному «пээру», знавшему еще моего отца в бытность его кедринским Воеводой. Движок работал на холостых оборотах. Едва мы запрыгнули в салон, водитель нажал на газ, и мотор рванул с места. Нас с Витей вжало в спинку заднего сиденья.
Гул огня, пожирающего бревна, доски и деревянные перекрытия, крики, слившиеся в разъяренный хор, – все это я услышал издалека. Скорее не слышал, а воспринимал всеми органами чувств разом.
Наш дом осадила распаленная толпа. Совсем иная, чем на городской площади. Толпа, пришедшая отомстить. Кто привел сюда этих мирян? Кто их организовал и подготовил? Многие в руках держали смоляные факелы и уже успели пустить их в дело. Где нашли столько факелов? Отвечать на эти вопросы было некому и некогда.
Само гнездо рода Пришвиных пока не пострадало. От стен и крыши валил пар – дом был хорошенько облит водой. Горели деревянный забор, сарай, беседка, оранжерея, кусты и деревья – словом, все, что окружало мое жилище.
Пылало, потрескивая и швыряя ввысь облака искр, мое детство. До сих пор я всегда мог мысленно в него вернуться – стоило мне приехать, пришагать, приползти сюда. В то место, где я появился на свет, где рос, открыл для себя большой мир. И вот теперь мое прошлое безжалостно приканчивали на моих глазах – чтоб и следа не осталось и не за что было зацепиться взглядом, не к чему принюхаться, не к чему прикоснуться.
Я оставил в бронеходе свой «дыродел» и автомат, однако у меня был меч, с которым я не расстаюсь, и маузер в кобуре. Но пока я глядел на ревущее пламя, Черепанов расстегнул на мне портупею, сорвал ее с меня и отскочил. Не отдаст. Ни за что.
Я остался без оружия и потому не мог убивать. Хотя я сумел бы расправиться с десятком‑другим мирян и голыми руками. Слава богу, я утратил всякую способность к убийству. Иначе положил бы их всех до одного, всех, кто собрался испепелить мою жизнь.
– Они не успокоятся, пока не сожгут все, – сказал Виктор. Голос у него был мертвый, а смотреть ему в глаза я был не в силах. Он потерял на бетонке своего брата. – Пока не сожгут свой страх.
Я кинулся к дому. Никто не пытался меня остановить, потому что никто не замечал. Люди стеной стояли на пути, сомкнув вокруг нашего участка многослойное, плотно сбитое кольцо. Я ускорился и ужом скользил сквозь толпу, огибая одного поджигателя за другим. Я протискивался сквозь их сомкнутые ряды так быстро, что они не успевали заметить, кто их толкнул, пихнул, отжал. И я пробился. Перескочив через дымящиеся головешки забора, стрелой промчавшись сквозь пылающие кусты, я выскочил к парадной лестнице. Отец тут же окатил меня из ведра ледяной водой.
Он занимался стенами, а два младших брата – Ваня и Коля – забрались на крышу. Горожане швыряли туда смоляные факелы, пучки горящей соломы, бутылки с олифой и бензином. Вся кровля была засыпана осколками стекла. Разбавленные водой бензин и олифа стекали по мокрой черепице, капали с карниза, лились из водосточных труб, образуя лужи у стен.
Вскоре и я, подобно отцу, оказался с ног до головы пропитан этой ядовитой вонючей смесью. Глаза невыносимо щипало, их приходилось то и дело промывать. Того гляди, займется одежда, и тогда ничем не потушишь.
– Почему вы не прогнали их заговором? – первым делом спросил я отца.
– Они уже заговорены, – буркнул он в ответ, и мне стало ясно: мы бессильны.
Пламя тут и там вспыхивало на крыше, когда очередной факел или зажженный пук соломы попадал на не смытую водой горючку. Ваня направлял туда струю из шланга, Коля совковой лопатой сбрасывал вниз «зажигалки». Мы с отцом поливали стены водой, а мама и Вера подносили нам из дома ведра.
Толпа стремилась отомстить нам – отомстить так, чтобы запомнили на всю жизнь. Но она не желала нашей смерти, она ограничилась древним домом Пришвиных. Достаточно было лишить нас «гнезда»…
Мрачнолицые горожане поочередно приближались по дорожке к дому и деловито бросали нам «посылочки», словно участвуя в тягостном, но обязательном ритуале. Подвода привезла новую партию зажигательных средств – коробки с пиротехникой: шутихи, петарды и фейерверки. Сейчас сожжение дома превратится в праздничное действо. Отличные поминки сотням кедринских и‑чу.
Мы бессильны и потому позволим дому сгореть. Дотла. Безмолвно обменявшись этой горькой мыслью, мы с отцом побросали ведра. Младшие братья с заминкой, но последовали нашему примеру. Шланг, выпущенный из твердой руки, шипел и вертелся на скате крыши, безуспешно пытаясь отмыть нас от скверны.
А вот мать и сестренка не желали сдаваться и сами плескали воду на стены. Так что их пришлось заговорить.
Надо было вынести из дому самое ценное. Мы не стали глядеть, как занимается крыша, и ринулись внутрь. Документы, семейный архив Пришвиных, карты, логические атрибуты, оружие и конечно же книги. Нашу библиотеку собирали многие поколения моих предков.
Мы взяли столько добра, сколько могли унести на горбу и в руках. Потом вышли на крыльцо и, не оглядываясь, двинулись на толпу. Люди стояли тихо, будто даже не дыша. Они раздались, пропуская нас в город.
Позже мы с отцом сходили на пепелище. Искупительное пламя давным‑давно потухло. От дома сохранилась лишь русская печь с высокой трубой, сплавившиеся «голландки» и каменный фундамент со ступенями лестницы. Зрелище было немыслимое. Этого просто не могло случиться с нами, Пришвиными. Как рассеялся дым, заполнивший, казалось, весь мир, пропитавший каждый наш волосок и ворсинку одежды, так и эта тоскливая картина разрушения обязана была исчезнуть, открыв взору все те же стены, крышу, окна, двери, крыльцо и фундамент…
Ни‑ког‑да. Никогда больше мы сюда не вернемся. Надо начинать новую жизнь, совершенно новую, жизнь без Сельмы… и без нашего «гнезда». Смириться можно со всем на свете. Рано или поздно каждому приходится терять самое главное, самое любимое. А разве мы – не такие, как все?
Сельма приехала в Кедрин в холодильном фургоне, а в дом Никодима Ершова, который приютил нашу семью, Сельму отвезли на черном «пээре». Ее покрывало пропитанное кровью знамя Гильдии. И некогда белое солнце, и белый меч на черном фоне стали кровавыми.
Я не мог находиться в доме Воеводы и отправился в офицерское общежитие кедринской рати. Вернее, меня приволок туда Фрол Полупанов – сам я еле ноги передвигал. Я не мог оставаться с семьей, потому что боялся смотреть в глаза матери. Я не был и на оплакивании моей сестры. И не оттого, что семья увидела в ране мой меч, – Ефим Копелев еще в Каменске обнаружил и тайком его вынул. Просто во мне сломался стержень: жизнь была кончена. После смерти сестры, гибели колонны и сожжения «гнезда» Пришвиных меня уже ничего не волновало, не заботило, не тревожило.
В полубеспамятстве я валялся на заправленной серым солдатским одеялом койке. Перед глазами являлись лица Сергея Платова и Кирилла Корина, посланных мною на смерть, Ивана Ракова, Петруся Голынко и Анвара Сама‑това, сожранных кровеедом, Тимура Гарова и Игната Мостового, убитых моей сестрой, лицо Сельмы Пришвиной, чью кровь не смыть мне никогда, Назара Шульгина, лежащего на смертном одре и шепчущего, глядя на меня: «Дурак…» Дорога, усеянная телами ближних и дальних, тянулась за мной, и называлась она – жизненный путь.
Мертвые со мной разговаривали. Не корили, а пытались что‑то объяснить, но я их не понимал. Мне казалось только, все они знают что‑то, чего не знаю я. И не узнаю никогда. По крайней мере, пока жив… Они спрашивали о чем‑то, беззвучно шевеля губами. Я не в силах был им ответить.
Так продолжалось вечность. Потом я не поверил: лишь два часа пролежал на той жесткой койке. И вдруг тяжелая рука легла мне на плечо, затрясла, пытаясь вырвать из цепкого плена мучительных видений. Я сопротивлялся – не хотел возвращаться в реальный мир. Тогда пришелец надавал мне пощечин: хлестких, звонких – с обеих рук, от которых похрустывали мои позвонки и моталась из стороны в сторону голова. Я очнулся. И тут он заплакал.
– Что делать, сынок? Как же теперь? Без Сельмы‑то?..
Щеки горели, в голове звон. Я приподнялся на локтях, стукнулся затылком о металлическую спинку койки. Холодная латунь обожгла раскалившуюся голову. Я дернулся и сел на постели. Федор Пришвин сидел на табурете в изголовье кровати, держась за виски, и раскачивался из стороны в сторону.
– Убей меня, – произнес я спокойным, усталым голосом. Отца будто током ударило. – И всем станет легче, – развивал я свою мысль. – Мы сделаем так, будто я сам себя…
Он хотел снова хлестнуть меня по щеке, но я перехватил его руку, сжал изо всех сил. Я глядел на него, седого сгорбленного старика, погрузневшего, придавленного горем, и не мог узнать в нем Федора Пришвина – красавца, богатыря и мудреца, на которого в былые времена заглядывалась половина кедринских женщин.
– Ты… меня… слушай… Я… дело… говорю… – с паузами, чтоб дошло наверняка, произнес я.
– Сам себя кончай, коли приспичило! – выкрикнул он со злостью. – Нечего на других груз валить! – И брезгливо отодвинулся от меня. Справившись с собой, отец добавил глухим, чужим голосом: – Мать‑то слегла – едва Сельму увидела. Сознание не теряла, не падала. Ослабла, дотащилась до постели – помощи нашей не приняла – и лежит. Руки едва поднимает и говорит с трудом. Врач сказал: «Нужен полный покой и хороший заговор – добрый, от своих».
Я слушал отца, и желудок мой наполнялся ледяной тяжестью, проваливался и тонул, и я тоже куда‑то проваливался. Ма‑ма! Господи! Ма‑ма!..
– Пошли! – вдруг с прежней властностью произнес Федор Пришвин и поднялся с табурета. – Мать хочет тебя видеть. Убедиться, что ты жив‑здоров. Нам не верит. И вот еще что… Она мне шепнула для тебя: «У нас большая беда. Надо быть вместе. Приходи скорей». Понял? А Никошу не бойся – он перебрался на время в штаб‑квартиру. Сам перебрался – мы его не просили. Он ведь не сволочь. Психанул просто. Нервы у нас у всех шалят.
И представьте, я спустил ноги с койки, обулся, встал и пошел за отцом.

Глава девятая
По змеиному следу

Мне не дали загрызть себя, меня заставили жить, так как надо было сражаться. Война – она и мертвого из гроба поднимет, поставит в строй, если враг у ворот.
Мирские власти по‑прежнему не трогали кедринских и‑чу да и прочих сибирских Истребителей Чудовищ. Ни правых, ни виноватых, ни тех, кто остался в стороне. Президент, будучи верховным главнокомандующим, запретил армии вмешиваться в конфликт внутри Гильдии. Тщательно взвесив и препарировав каждый шаг господина Лиоз‑нова, каждое выступление, сделанное им за последний год, я пришел к выводу: возможно, Президент не имеет отношения к гибели нашей колонны. Хоть и была она ему как бальзам на душу.
Оставался командующий Каменским округом генерал от кавалерии Петр Сытин. Герой Мировой войны, полный «ермаковский» кавалер, награжденный золотым оружием. Шашку ему лично вручил легендарный фельдмаршал князь Сальский. Беззаветно храбрый и несомненно толковый офицер, принявший первый бой на западной границе, у города Троицка, и дошедший во главе драгунского эскадрона аж до самого Регенсбурга, новой столицы Священной Римской Империи. Было это так давно – в ветхозаветные, идиллические времена Первой республики, – что мало кто теперь верит в правдивость подобных историй. А зря. В прошлом кроются разгадки многих сегодняшних тайн.
В Каменске у меня имелись надежные люди. На следующий день после возвращения в Кедрин, как только пришел в себя, я передал в Каменск радиограмму с кодовой фразой.
Когда тамошние и‑чу среди ночи пробрались в генеральский особняк, в супружеской постели они обнаружили два трупа: Петра Семеновича Сытина и его законной жены Глафиры Андреевны, урожденной графини Верховской. Денщик и водитель, ночевавшие на первом этаже, тоже были мертвы. Следы насилия отсутствовали. Все четверо отравились угарным газом – слишком рано закрыли печные заслонки. Дворецкий, кухарки, горничная и швейцар жили во флигеле и потому уцелели.
Тремя часами ранее начальник штаба Каменского военного округа генерал‑поручик Валериан Альфреди утонул в собственной ванне в результате сердечного приступа. Доселе на свой «движок» он не жаловался. Начальник оперативного управления округа бригадир Анисим Серафимович умер утром следующего дня, подавившись за завтраком рыбьей костью. Большой был любитель заливного судака.
Кто‑то спешно обрубал концы. И мне надо было торопиться. «Дирижабли… Дирижабли… – твердил я. – Вот где конец веревочки». И мы взялись за пятую воздушную бригаду – ту самую, чьи аэроплан и планер мне пришлось реквизировать в день штурма Блямбы.
По штатному расписанию бригада имела два дирижабля средней грузоподъемности, предназначенные для переправки понтонов и артиллерийских орудий в труднодоступные районы губернии. При необходимости дирижабли могли перевозить все, что угодно, – хоть слонов из зоопарка.
В тот самый час, когда мои люди выехали брать командира бригады полковника Илью Усенко, этот ас вздумал лично опробовать только что полученный с Верхнекаюмского завода истребитель и поднялся в воздух. Небо было ясное, ветер – три сажени в секунду. Лучше не бывает. Через пять минут боевая машина потеряла управление и врезалась в прожекторную вышку. При ударе о землю аэроплан раскололся и сгорел дотла; от полковника мало что осталось.
Командиры дирижаблей прапорщик Вавилов и подпоручик Гржимайло в это время тянули пивко за стойкой вокзального буфета. У обоих летунов внезапно начались судороги и корчи. Одновременно то же самое пиво кушали дюжины две посетителей, но с ними ничего не приключилось. Перепуганный буфетчик вызвал «скорую помощь». По дороге в больницу офицеры скончались в страшных муках. Как показало вскрытие, смертельное отравление вызвали снетки, купленные Вавиловым на привокзальной площади. Продавец, бородатый мужичок в штопаной поддевке, продав авиаторам снетки, тотчас свернул торговлю и убыл в неизвестном направлении. Старожилы показали, что никогда прежде его не видели.
Экипажи дирижаблей в интересующий нас день были в наряде и никуда не летали. Полетных заданий командиры не получали, однако вылет состоялся. Об этом рассказали моим людям аэродромные техники. После недолгого захвата аэродрома отрядом и‑чу там царила сумятица, и никто не обратил особого внимания на шумный спор командира бригады с Вавиловым и Гржимайло, вызванными на службу среди ночи. Усенко даже кричал на них.
Затем они вдвоем забрались по лесенке в гондолу дирижабля под звучным именем «Громобой». Баки летательного аппарата были заправлены лигроином. Техники отвязали причальные концы в шесть часов утра. Приказ готовить дирижабль к полету они получили лично от командира бригады. Вернулся с задания дирижабль спустя четырнадцать часов – уже вечером. Машина была цела и невредима.
А теперь оба командира мертвы. Нас опередили, обставили, нам утерли нос. Однако нам удалось найти и допросить одного очень ценного участника операции, которая носила типичное для армейских учений название «Рассвет». Для этого мне пришлось тайком вернуться в Каменск и лично проводить допрос.
Дело мы имели с покойником. Безлунной ночью разрыли свежую, покрытую еловыми ветками и траурными венками могилу господина Гржимайло. Обвязали веревками и подняли гроб. Тело подпоручика, скрюченное предсмертными судорогами, показалось нам неподъемным, как будто, зашивая после вскрытия, его для верности набили булыжниками – чтоб уж наверняка не выбрался из могилы.
Вчетвером мы потащили его в «пээр», оставленный у кладбищенской ограды. Сторож, заговоренный и обязанный сладко проспать до утра, вдруг пробудился (видно, поднял его кто‑то) и вышел из сторожки нам навстречу. Проморгали мы его появление – никак не ожидали от старичка такой прыти. Надвинулся он черной тенью, плеснул в глаза лучом карманного фонарика, рявкнул:
– Эй! Что это вы тут?..
Не договорил, потому что один из моих парней, выпустив из рук мертвеца, скользнул к сторожу за спину и шепнул на ухо последнюю фразу заклинания:
– Сонного зелья вкусил – спи как сурок утомленный!
Старик кулем повалился на холодную траву. Пришлось нести его в сторожку – простудится, того гляди, а то и вовсе помрет от переохлаждения.
Наша конспиративная квартира находилась в городском предместье под именем Мучная Слобода. Мукомолы и другие уважаемые граждане здесь давным‑давно перевелись, зато беженцы и переселенцы со всех концов Сибири и сопредельных земель селились в Слободе с превеликим удовольствием. Ныне здесь скорее услышишь поволжское оканье и даже непонятную тюркскую речь, чем иртышские или енисейские говоры.
Труп мы привезли туда на подводе – мотор производит слишком много шума и привлекает к себе внимание. Квартирку посыпали известкой и окна‑двери наглухо запечатали, чтобы запах к соседям не пошел. Покойный Гржимайло был раздет, обмыт и водружен на кухонный стол. В левую руку я ему вложил сальную свечу, отлитую в специальной форме, в правую – булыжник, покрытый логическими знаками. Кулаки пришлось туго обмотать бинтом – чтоб не разжимались.
Свеча и булыжник были обязательными атрибутами логического ритуала, который известен каждому и‑чу, но подвластен лишь подлинным мастерам. Само действо я описывать не стану – не для слабонервных это. Скажу только: отмываться, отпариваться в баньке нам после пришлось часа два. И настоечкой запивать да с крепким самозаговором назаешку.
Вот что нам удалось выяснить. Кровеедов летуны забрали на хуторе, в степи, близ города Рубцовска. Чудовища уже были погружены в огромные плетеные корзины, выложенные ветошью. А корзины, в свою очередь, помещены в здоровенные прочные сетки со стальными тросами. Оставалось прицепить крюки этих самых тросов к гондоле.
Баюнов в золотых клетках, завешенных черной тканью, подняли в кабину. Если поместить баюнов в корзины вместе с кровеедами, в полете они могут испугаться тряски и непонятных звуков и от страха поцарапать кровеедов. Те же от боли забывают о симбиозе и могут запросто высосать кровь из обидчиков. А это означало бы полный провал операции.
Кто и откуда доставил на хутор кровеедов и баюнов, Гржимайло и Вавилову было неведомо. Люди, которые передавали клетки в кабину и цепляли сетки с корзинами к гондоле, не отличались от обычных степных жителей. Правда, за все время погрузки они ни разу не посмотрели летунам в глаза, не проронили ни слова, не закурили да и двигались совершенно беззвучно.
Потом дирижабль отправился в обратный путь, но, изрядно не долетев до Каменска, завис над ведущей в Кедрин бетонкой. Летуны определились по карте и стали искать отмеченную крестом поляну – место давней вырубки. Там они должны были освободиться от груза.
На поляне дирижабль ожидали люди в крестьянских армяках. Они подбежали к спущенным клеткам и сетям, отцепили веревки и тросы. Старшой помахал Гржимайло и Вавилову белым платком. Летуны снялись с якоря, отвели свой дирижабль на пару верст от бетонки и стали ждать.
Получив условный сигнал по эфиру, Гржимайло и Вавилов вернулись к поляне и забрали обожравшихся кровеедов вместе с их свитой. Зависнув над глубоким оврагом близ деревни Репеевки, летуны отцепили корзины с живым грузом и сбросили их вниз вместе с канатами и крюками. После этого Гржимайло и Вавилов повернули «Громобой» к Каменску. По прибытии на аэродром они отрапортовали бригадиру Усенко. Тот поблагодарил их за службу, приказал держать язык за зубами и дал увольнение на трое суток. Впрочем, летунам не удалось его отгулять.
Хоть и омерзительно было наше занятие, я немедленно захотел допросить и других почивших в бозе соучастников. Но не тут‑то было: трупы остальных офицеров кремировали – якобы по воле родных. Вполне логично. Непонятно лишь, почему при такой организации дела произошел сбой и нам достался Гржимайло. Впрочем, он не знал заказчиков – и, как видно, до него (вернее, до его бренного тела) у них просто руки не дошли.
Бабье лето еще было в разгаре. Утренний собачий холод вместе с ледяной росой на траве испарился под лучами поднявшегося над Кедрином солнца. Оно ласково целовало горожан, выбравшихся из жилищ, чтобы напоследок, перед долгой суровой зимой, погреть косточки, накопить малую толику тепла; грело мхи в окрестных лесах, вызывая к жизни все новые поколения разнообразных грибов, которых в этом году было великое множество; задерживало стаи перелетных птиц, уже готовых отбыть на знойный, но весьма опасный юг.
За это славное солнышко впору взимать плату – рупь за час, если не больше. Золотое времечко, еще вспомнится оно в октябрьскую промозглую слякоть да в ноябрьский трескучий мороз…
Расстелив плащ‑накидку, я лежал на травке на берегу старого пруда и всеми порами кожи впитывал ставшее бесг ценным тепло. Млел самым постыдным образом – вместо того, чтобы шажок за шажком выстраивать стратегию мщения. Белесо‑голубые небеса надо мной были бездонны, какая‑то черная птица парила в вышине, расправив подмороженные за ночь крылья.
Мне нужно было понять главное: куда нанести разящий удар, пока есть еще время и силы? Вряд ли будет возможность удар повторить. Сейчас мы – как минеры, которые ошибаются только раз. И ответственность за жизни сотен и‑чу, за наше дело лежит исключительно на мне. Хоть лопни – нужно принять единственно верное решение и привести приговор в исполнение.
Как назло, в голове, кроме радостного ощущения всеобщей благодати, не было ровным счетом ничего. Одно хорошо: хоть ненадолго я избавился от разъедающего мозги чувства вины – перед погибшими бойцами, их родственниками и друзьями, перед Седьмой и моими родными. Оно мешало трезво мыслить, грозило перемолоть душу. И отринуть это едкое чувство я не мог и упиваться им не желал. Так и жил с ним.
Собрав волю в кулак, я пытался настроиться и заняться обычным делом – логически мыслить. Итак, все сначала… Факт номер один. Шульгин вступил в сговор с руководством таинственной «Белой воли», которая якобы стремилась взять власть в стране. Воевода убедил себя, что, оставшись в стороне от политических баталий, Гильдия неминуемо будет сметена с лица Земли, и задумал спасти и‑чу.
Факт номер два. Шульгин яро готовился к боям, вроде бы ничем не брезговал для достижения своих целей, но, когда пришло время сразиться с нами, вдруг утратил решимость, упустил время и был наголову разбит.
Факт номер три. Ни «Белая воля», ни сочувствующие ей сановники и генералы, коих немало, не осмелились вмешаться в нашу схватку. Хоть войска и были стянуты к центру Каменска, они так и не пустили в ход оружие. Значит, союз сибирской верхушки с Воеводой и пошедшими за ним и‑чу – фикция. Главное для верхушки – ослабить Гильдию любой ценой.
Факт номер четыре. Чуть ли не все командование Каменским военным округом оказалось замешано в секретной операции по уничтожению нашей походной колонны. Нападение было хорошо продумано, тщательно подготовлено и блестяще проведено – если не считать моего случайного спасения.
Факт номер пять. Всех до одного засвеченных участников операции «Рассвет» своевременно ликвидировали.
Факт номер шесть. Незадолго до начала событий Шульгин лично познакомился с Президентом и нашел с ним общий язык. И тут остается много неясного. Связан ли господин Лиознов с «Белой волей»? Почему он не приказал армии вмешаться в схватку и‑чу? Знал ли о предстоящем нападении на колонну? Или сам же им и руководил? Но тогда почему он до сих пор жив? Либо Василий Лиознов здесь ни при чем, либо его уже успели подменить, и наш Президент – вервольф или «змеюка», по неясной причине не разоблаченная Великим Логиком. Они ведь несколько раз встречались, и у старика была возможность заглянуть Лиознову в самое нутро.
И какой вывод прикажете делать из вышеизложенного? Самый банальный: нам нужен Президент. Именно он может пролить свет на события. А если нет… Тогда мы останемся слепыми котятами.
Остается разработать план. Для этого у меня имеются прекрасные штабисты. Одна закавыка – угроза утечки. Любой из нас может оказаться чьей‑то марионеткой или подменышем. Самое страшное на свете – не доверять своим соратникам. А потому всю операцию от «Аз» до «Ять» я придумал сам.
В Нижнем Иркуте господин Лиознов останавливался на один день. Он должен был вручить ордена «отцам города», так основательно поддержавшим его на выборах, и двинуться дальше на восток. Почему я выбрал Нижний Иркут? Хрен его знает… А может, и он не в курсе. Уж враг‑то нипочем не догадается. Ибо то, что не знает хрен, не знает никто.
Город этот очень молод. До начала Мировой войны, кроме военного городка и узловой станции Транссибирской чугунки, там почти ничего и не было. Зато теперь бумажная фабрика купца Евстифеева гремит на три соседние губернии. Сначала вокруг нее выросли рабочие слободы, пекарни, скотобойня, лавки, мастерские, рынок, трактиры, ночлежки, постоялые дворы и, естественно, полицейский участок. А потом сами собой, будто грибы после дождя, появились ломбард и почта, больница и дом призрения, детский приют, пересыльная тюрьма и разом три церкви разных конфессий – со своими кладбищами и приходскими школами. И как венец всему возникли банк, страховое общество, драматический театр, библиотека, гимназия, публичный и игорный дома и даже настоящий ипподром. Значит, город состоялся. Ведь без этой накипи города не бывает. Не комплект‑с.
К прибытию Президента градоначальник готовился загодя. Торжественная встреча должна была состояться на железнодорожном вокзале. Здание было украшено еловыми лапами и увито гирляндами разноцветных лампочек. Две дорические колонны, которые удерживали портик, украсили вензелями «ВЛ». Вдоль дороги от вокзала к Городской Управе, а оттуда к гостинице стояли горожане, доставленные из соседних деревень селяне и рыбаки с Байкала. Им следовало размахивать трехцветными сибирскими флажками и кричать «слава» и «ура». Ну а прием в Управе по количеству и разнообразию блюд и напитков наверняка затмил бы любую из европейских столиц.
Лучшая в Нижнем Иркуте гостиница «Байкальский мост» стояла в живописнейшем месте – на слиянии Ангары и Иркута. Номер люкс, переоборудованный по образу и подобию императорских апартаментов в столичном отеле «Евразия», имел две ванные комнаты, две спальни и три балкона. И много чего еще.
Для перемещений по городу на вагоноремонтном заводе был собран специальный президентский мотор, который представлял собой гибрид королевской кареты и бронированного лимузина. Иркутские мастера изощрялись в придумывании всяческих удобств, делавших поездку не просто безопасной и приятной, но совершенно восхитительной.
Вместе с Лиозновым в город прибывал из Усть‑Кута губернатор Сёмин‑Ворчалов. Величественный и грозный старик терпеть не мог суеты и с отвращением думал о предстоящем ему испытании. Впрочем, самому Лиознову нравилась провинциальная самодеятельность (успела утомить светская скука), да и поесть он был не дурак. Тем более что вкуснее, чем в Нижнем Иркуте, приготовить байкальского омуля невозможно.
Литерный прибывал по первому пути. Полковой оркестр, до той поры игравший вальсы, грянул марш.
Поезд замедляет ход. Толпа встречающих оттеснена под стеклянную крышу главного зала. Огромные букеты гладиолусов, роз и георгинов, поднятые над головами, женские чепчики и черные котелки, готовые взмыть в воздух, легкие, набравшие побольше воздуха, чтобы разом крикнуть «виват», – все готово к встрече.
Господин градоначальник, стоящий впереди всех, нервно поправляет голубую ленту через плечо. Суетливый вице подводит к нему трех красавиц сибирячек с хлебом‑солью. Начальник гарнизона с натугой вытаскивает из ножен шашку и салютует пока еще невидимому кумиру. Офицеры и фельдфебели в голубом сукне подозрительно косятся на него, но не решаются отобрать режущий предмет.
Гербастая морда паровоза в облаке белого пара с лязгом и грохотом проплывает мимо перрона, оцепленного жандармами из Корпуса Охраны. Волнение разодетой публики нарастает. Перрон ненадолго тонет в пару, с подножек вагонов личной охраны соскакивают бравые молодцы в черных кителях и кубанках, с автоматами наперевес. А когда облако рассеивается, толпа обнаруживает, что вокруг президентского вагона возникла вторая, более короткая и плотная цепь охранения. Господин Лиознов может выходить.
Проводники в парадной белоснежной форме и фуражках с красной тульей и околышем выглядывают из тамбуров президентского вагона. Вагон красивый: темно‑малиновый, украшенный золочеными гербами, с занавешенными маленькими окнами.
Господин Лиознов медлит. Градоначальник и полицмейстер в сопровождении девушек с хлебом‑солью на цыпочках движутся по перрону. Жандармы, профессионально облизав приветственную делегацию взглядами с ног до головы, пропускают ее к поезду. Личная охрана будто не замечает эту пятерку. Уткнувшись в непроницаемую черную цепь, иркутяне прирастают к земле.
А Президента все нет. Из соседнего вагона с помощью дюжего секретаря на перрон спускается господин губернатор, тут же отталкивает секретаря и, опершись на инкрустированную серебром трость, застывает в картинной позе величия. Налетающие порывы ветра треплют его седые, лихо закрученные усы.
Господин Сёмин‑Ворчалов хорош: мощное борцовское лицо кирпичного оттенка; квадратный подбородок, под которым второй – обвислый, рыхлый; бугристая брюквина носа, похоже принявшая на своем веку не один десяток богатырских ударов. На губернаторе черный каракулевый «пирожок», долгополое серое пальто аглицкого сукна, черное шелковое кашне и черные брюки с идеальными стрелками. Лакированные штиблеты сорок восьмого размера завершают портрет усть‑кутского губернатора.
Сёмин‑Ворчалов демонстративно смотрит на часы, качает головой, отвечая на молчаливый вопрос градоначальника. Проходит еще пара минут. Лиознова по‑прежнему нет. Губернатор подзывает начальника личной охраны Президента. Полковник Нечипоренко, высоченный хохол с водянистыми глазами и рыжим чубом, небрежно отдает честь.
– Что случилось, голубчик? – ласково спрашивает Сёмин‑Ворчалов. Кто ближе с ним знаком, тот не поймается на его мнимую мягкость – губернатор может быть безжалостен и даже жесток.
– Не могу знать, – бормочет полковник. – Я за Валуна не ответчик.
– Очень плохо, – говорит Сёмин‑Ворчалов. – По должности ты обязан знать все. – Голос его поднимается, начиная резать уши. – Будь я на месте Президента – погнал бы тебя к чертовой матери!
– Взаимно, – шепотом произносит Нечипоренко, и губернатор довольно улыбается – получил что хотел.
Полковник, козырнув, отходит в сторону. Он зол на себя – не сумел сдержаться. Вывел ведь из себя этот старый боров!..
Время идет. Толпа начинает приплясывать от нетерпения, уставшие руки опускают букеты и чепчики. Градоначальник переминается с ноги на ногу, словно ему приспичило по малой нужде. Лица охранников непроницаемы.
Губернатор не выдерживает и, хромая, идет к президентскому вагону. Секретарь услужливо подставляет богатырское плечо, помогая старику взобраться по ступенькам в тамбур. Отдышавшись, Сёмин‑Ворчалов в сопровождении испуганного начальника поезда медленно шагает по коридору, одну за другой открывая двери в комнаты. Все они не заперты. Нигде никого.
Затем они попадают в обеденный зал. Пусто. Столовые приборы нетронуты, кофе в кофейнике остыл, булочки зачерствели на блюде, яичница с беконом засохла на открытой сковородке. И снова начинаются комнаты. Но гляньте‑ка! Помощники и слуги господина Лиознова – на своих местах. Все они крепко спят. Сёмин‑Ворчалов добрался до конца вагона. В караулке вповалку лежат шестеро телохранителей. Они даже не связаны – тоже дрыхнут, свистя и похрапывая.
Губернатор смотрит на начальника поезда. Тот стоит неподвижно, потом стаскивает с головы красную фуражку и опускается на колени.
– Виноват, ваше высокопревосходи…
Сёмин‑Ворчалов наотмашь бьет его по лицу. Начальник поезда падает на ковровую дорожку, закрывая руками голову.
Президент Сибирской Республики исчез где‑то на перегоне Усть‑Кут – Нижний Иркут. Пропал из несущегося на полной скорости литерного – незаметно для охраны и поездной бригады.
Губернатор спешит в комнату правительственной связи – переговорить с канцлером и Усть‑Кутом, а потом скорей на перрон. Надо немедля поднять на ноги жандармерию, полицию и армию всей страны.
Президента похитили. Страшная, непоправимая беда. Или… великое благо?
Господина Лиознова мы вытащили из идущего на всех парах поезда с помощью обычного дирижабля. Только прежде навесили над литерным тонкое, как фанерный лист, но плотное облако серого дыма, чтобы локомотивная бригада и охрана ничего не заметили. Проникнуть с крыши внутрь президентского вагона, поверьте мне, плевое дело.
Через вырезанное алмазным «серпом» окно мы попали в купе личного секретаря Президента. Его не было на месте – записывал, наверное, мудрые лиозновские мысли.
Нас было трое: я и мои младшие братья Ваня и Коля. Когда наступают черные времена, полностью доверять можно только своим близким. А еще мы взяли молоденького кота баюна, который сидел в обмотанной брезентом золотой клетке. Почему бы для благого дела не воспользоваться инструментом врага? Надо перенимать наиболее удачные приемы…
Когда мы развязали клетку, кот сидел в своей темнице, вцепившись когтями в толстые прутья, и смотрел на нас огромными зелеными глазами. В его взгляде не было ненависти, а скорее любопытство. Где‑то в самой глубине его сознания я углядел готовность к смерти. Он был уверен: лютой расправы не избежать, и был прав – у нас с баю‑нами разговор короткий.
Этого баюна‑баюнчика хватило, чтобы усыпить один‑единственный вагон.
…Мы поместили своего пленника в охотничьей сторожке, усадили на скамью. Господин Президент, с кляпом во рту и скрученными за спиной руками, привязанный к тяжеленной скамье, не утратил воинственного пыла. Он дергался, пружинил могучие мускулы, так что скрипели прочные веревки, бил об пол ножищами, багровел от натуги, сверкал белками выкаченных глаз. Освободись он сейчас – зубами порвет на куски.
Я собирался разговорить его с помощью камня радуг, но вместо того, чтобы болтать без умолку, Валуна почему‑то сразу потянуло в сон. Он промычал нечто вроде «А я вас всех…» и рухнул было на пол вместе со скамьей – едва успели подхватить. Пришлось пустить в ход обычную «сыворотку правды» – не самое плохое изобретение мирской науки.
Укол в вену, потом к носу ватка с нашатырем. Лиознов дергается, мотает головой как конь смурной и приваливается к бревенчатой стене. Глаза его чуть стекленеют, и в них появляется этакая отстраненность. Братья мои усаживаются на табуреты у противоположной стены – им страсть как интересно. Мальчишки еще, хоть и по тридцатнику успело натикать.
Я наклоняюсь над Президентом и чувствую несвежее дыхание, крепкий запах пота, подвыветрившийся табачный аромат. Мне вдруг делается не по себе. Что‑то идет не так, смутная угроза витает в воздухе. Хотя вокруг сторожки на полсотни верст ни единой живой души – уж это я знаю наверняка. И охотники мои сторожат все подходы к Шаманскому урочищу – мышь не проскользнет. А впрочем, в этом мире ни в чем нельзя быть уверенным. Собравшись с духом, я начинаю допрос:
– Кто приказал напасть на колонну и‑чу?
Лиознов делает движение плечом, словно пытается отгрести от меня, а сил нет. Потом отвечает тусклым голосом, как будто принадлежащим другому человеку:
– Голос. – Кадык подергивается. Единственное изреченное слово далось Президенту с большим трудом.
– Чей? Говори подробней.
На Президента больно смотреть. Он корчится, словно его грызет кишечный червь. На лице сменяются болезненные гримасы – одна страшнее другой. Он кусает до крови губы, пытается откусить себе язык.
– Чей голос?! – кричу я. – Отвечай!
Я понимаю: Лиознов – под контролем и неведомый кукловод заставляет его молчать. Но это ничегошеньки не меняет. Мы должны узнать правду, и мы ее узнаем. Чего бы это ни стоило.
– Живет во мне… – произносит Президент и обессиленно приваливается спиной к бревенчатой стене.
– В ком еще говорит голос?
– Понятия не имею.
– Кто, кроме тебя и кайенских генералов, готовил нападение на и‑чу?
Вопрос слишком сложен. Президент напрягается, собирает складки на лбу. Капли пота выбегают из‑под шапки волос, стекая к бровям. Губы шевелятся, но звук не может родиться. Надо спрашивать конкретнее – я впустую трачу драгоценное время.
– Кто тебе помогает? Канцлер? – Делаю паузу в ожидании ответа. – Министр обороны?.. Командир Корпуса Охраны?..
– Нет… – раз за разом выдыхает Лиознов.
– «Белая воля» существует?
– Прикрытие… – еле слышно бормочет Президент. На побелевшем лице его проступает синева. В глазах – ужас. Дыхание хриплое, свистящее. Я проверяю Лиознову пульс и слышу: сердце его стучит как пулемет. Того и гляди, Валун помрет прямо на лавке.
Убийство Президента не входит в мои планы, – закончив допрос, мы должны почистить его память и в целости и сохранности доставить Лиознова в город Нижний Иркут. Я боюсь репрессий – вину за исчезновение Президента наверняка свалят на Гильдию.
Да и не узнал я почти ничего. Нет, так дело не пойдет. Марионетку надо немедленно отрезать от кукловода.
– Кладем его на стол! – командую я.
Мои братья вскакивают на ноги. И мы, взявшись разом, взгромождаем неподъемное Президентово туловище на низкий стол, сколоченный из сосновых досок. Стол натужно скрипит, но выдерживает восьмипудовый вес.
– Свитки – мне! Там, в дерюжке! – командую дальше. – Живей! – Парни хватают мою поклажу, которая разложена в углу, подальше от маленькой печурки. – И черную суму!
Ритуал освобождения от контроля схож с изгнанием дьявола, который практикуют священники всех цивилизованных стран. Ведь первые экзорсисты и и‑чу учились у одних и тех же шаманов, изгонявших злых духов. Для того чтобы вышвырнуть кукловода из сознания жертвы, нужно начертать на ее лбу и груди логические знаки, построить ограду из правильных камней и прочитать длинное заклинание.
А потом начнется самое сложное: кукловод будет цепляться за свою жертву что есть сил. Тут надо четко отслеживать самочувствие марионетки и вовремя вмешиваться, чтоб не остановилось сердце, не лопнул сосуд в мозгу, не заехали шарики за ролики… Я, конечно, не врач, но любой настоящий и‑чу, тем более логик, хорошо знает человеческую анатомию и физиологию и даст сто очков вперед эскулапу средней руки.
Ваня сует мне в руку свиток с древними логическими письменами. Им пользовались еще пять веков назад. Коля протягивает суму. Она увесиста. Я кричу, будто мы друг от друга за сто саженей, а не в одном шаге:
– Доставайте булыжники! Раскладывайте вокруг тела!
Парни спешно выполняют приказ, размещая облизанные Ледовитым океаном, изрисованные знаками камни по краям стола.
У Валуна начинаются конвульсии, он хрипит и бьется, угрожая скатиться на пол. Кукловод не хочет ждать, пока его турнут, и выходит сам, пытаясь забрать с собой душу марионетки. Я бросаюсь к стоящей наготове аптечке, чтобы сделать Президенту укол камфары. Главное сейчас – поддержать «движок».
– Держите его! – Президент уходит.
Ваня и Коля хватают Лиознова за руки, за ноги, прижимая к столешнице. У него нет и следа бьиой вялости – вновь могуч и яр как бешеный бык. Парни, от натуги кряхтя и постанывая, наваливаются на Президента. Набрав камфары из ампулы в шприц, я разрываю батистовую рубашку на груди Валуна. Пуговицы брызжут в стороны. Игла – в сердце. Такое ощущение, будто я добиваю кинжалом распластанного передо мной врага, буквально насаживаю его на стальное острие.
Припадок мигом кончается. Президент вытягивается на столе. Дышит очень слабо, но ровно. Неужто пронесло?.. Я рукавом утираю пот, заливающий глаза. Кукловод делает передышку. Что он задумал? Плевать! Каждая секунда на счету.
Полосую ножом большой палец своей левой руки и пишу на груди Валуна логические слова. Потом перехожу на его лоб. Буквы словно шевелятся на теле Лиознова – не корявые буквы кириллицы, а красные пиявки, сосущие кровь из поверженного великана.
Братья снова садятся на скамью, готовые сорваться с места по первому моему слову. В сторожке опять тихо. За маленьким слюдяным окошком неподвижен лес. Вековые ели смыкаются темной стеной, и, глядя на них, не понять, какое время года на дворе. Мрачно Шаманское урочище, но не пугает. Оно – свое, проверенное до последнего пенька и муравейника. Здесь нет места чудовищам. Пока нет…
Итак, Лиознов изрисован моей кровью, «правильные» камни разложены, свиток – под рукой. Можно начинать логическую процедуру. Я разворачиваю свиток. Телячья кожа попахивает вечностью. Читаю вслух первые слова. Голос мой с каждой строчкой крепнет и вот уже звенит, как хороший булат при ударе.
Глаза Президента начинают вылезать из орбит. Выкаченные, с красными, прожильчатыми белками, они кажутся огромными. Еще немного – и они лопнут от внутреннего напряжения.
– Игорь, что делать? – спрашивает Коля.
Не отвечаю. Продолжаю читать заговор – говорю все быстрей и быстрей, уже чувствуя – не успеть.
Пена стекает с губ пленника. Он мотает головой, силясь что‑то сказать, но не может. Я не знаю, на что решиться: то ли продолжать чтение до последнего, то ли бросить бесполезный свиток и пытаться спасти Лиознова, закачивая ему в глотку целебную настойку или приложив к вискам амулеты от сглаза.
– Ваня, давай флягу! Коля, бери…
Громкий хлопок – словно лопнул воздушный шарик, и здоровенная лобастая башка Лиознова начинает стремительно съеживаться, превращаясь в старушечью морщинистую головку. Из возникших в коже трещин выступает лимфа, жуткие его глаза ссыхаются в мелкий урюк.
Мы трое цепенеем. Это конец… Тело Президента за считанные минуты уменьшается вдвое. А потом, когда перед нами уже самая настоящая мумия, ее скукоженные, как смятая бумажка, губы вдруг разжимаются, и я отчетливо слышу три слова:
– До скорой встречи.
Холод ползет меж лопаток. Тугой ком перекрывает горло, не пропуская в легкие воздух. Перед глазами плывут стены сторожки. Пол качается под ногами, и я начинаю терять сознание. Иван сует в рот горлышко фляги. Целебная настойка пришлась как нельзя кстати. Жидкость обжигает горло, я кашляю и прихожу в себя.
Итак, полный провал. Теперь надо уничтожить следы нашего пребывания, забрать тело и исчезнуть. А потом… потом я должен буду принести жертву. Я имею четкий план на случай неблагоприятного исхода операции. Еще один страшный план.

Глава десятая
Временный правитель

Господин Лиознов прибыл в Нижний Иркут с опозданием на сутки. Мотор, доставивший его в город, принадлежал известному лесопромышленнику Дядькову, откупившему на полвека лесные угодья на южном берегу Байкала. Президент Сибирской Республики прямиком направился в Городскую Управу. Вбежал по парадной лестнице, отчего стоящие на часах жандармы и мельтешащие чиновники с порученцами остолбенели, и ворвался в зал совещаний, ныне превращенный в оперативный штаб по розыску Президента.
– Так‑так, голубчики! – Валун потер руки. – Щас посмотрим, что вы тут без меня намастрачили…
Немая сцена. Генералы и министры с отвисшими челюстями и выпученными глазами выглядели настолько потешно, что Лиознов не удержался и захохотал. И чем дальше, тем больше. Ронял слезы, хлопал себя по бокам, даже приплясывал.
Сёмину‑Ворчалову показалось, что он сошел с ума. Похищенный Президент выскочил как чертик из шкатулки и тотчас начал корчиться в истерике. А государственные мужи, минуту назад обсуждавшие план расширения зоны поисков, в оцепенении взирали на это цирковое представление.
Первым опомнился градоначальник Нижнего Иркута. И тоже начал смеяться. Заставил себя, пересилил – поначалу дело шло трудно. Но вскоре натужный его смех, больше смахивающий на сип, превратился в рассыпчатый, заводной смешок. Один за другим присутствующие вступали в игру и через пару минут уже весь зал вторил своему Президенту.
Смеялись кто как умел: гоготали, фыркали, хихикали, топили лица в морщинах и складках, строили рожи, демонстрируя возможности голосовых связок и мимики. Смеялись все, кроме старого губернатора. Сёмин‑Ворчалов, сидящий на лично для него принесенном мягком кресле, мрачно ожидал конца представления.
– А ты чего? – вдруг натолкнувшись на него взглядом, подозрительно осведомился Валун. – Не рад меня видеть?
– Я‑то рад, ваше высокопревосходительство. – Губернатор ухватился за подлокотники и кряхтя поднялся из кресла, распрямился во весь свой богатырский рост. В этом зале он один был под стать Президенту. Остальные – быть может, в силу своей прогнутости – сейчас казались пигмеями. – Но хотелось бы выслушать ваш рассказ. Мы так переволновались за эти сутки… – Сёмин‑Ворчалов уже выбрал верноподданнический тон, хотя в нем едва заметно проступала издевка.
Тем временем государственные мужи прекратили смеяться, отдувались, вытирая белоснежными платками вспотевшие лбы и шеи. Кое‑кто полез в карман за пилюлями. – Будет вам мой отчет, господа, – весело провозгласил Лиознов. – За банкетным столом я расскажу вам эту странную историю. А пока надо свернуть разыскные мероприятия и вернуть солдатушек в казармы. Извольте распорядиться.
Господа вздохнули с облегчением. Только усть‑кутский губернатор, живою горой возвышавшийся над длинным дубовым столом, по‑прежнему был мрачен. Не нравилось ему происходящее. Ох не нравилось…
Появление Президента в Городской Управе, затем в оперном театре Нижнего Иркута и последовавшее за ним награждение «достойнейших иркутян» я сначала воспринял как злой розыгрыш. Однако речь Лиознова транслировалась на всю страну. Значит, и впрямь Президент объявился?
Или власти просто тянут время? Рассчитывая как‑то спасти положение, они вывели на сцену обычного двойника, без которого не обходится ни один правитель. Быть может, – чем черт не шутит? – они и вовсе решили править страной, скрываясь за спиной марионетки, которая будет играть роль Президента Сибирской Республики. И признаюсь, у меня камень свалился с души. Начатая мной операция прикрытия оказалась бессмысленной, жертву приносить стало не нужно. А ведь маховик был уже раскручен: верные люди повезли в назначенное место труп настоящего господина Лиознова. Я едва успел их остановить.
Теперь стало ясно: мы могли убивать Президента снова и снова, не встречая особых препятствий. Но он неумолимо возрождался бы и всякий раз делал вид, будто ничего особенного не произошло. Он был неистребим, потому что мертв. Человек Василий Лиознов попал под контроль и умер на наших глазах, и отныне нам противостоял нечеловек – гиперпластичное, как сказали бы ученые, чудови‑ше, способное принимать облик любого существа. И таких чудовищ, как две капли воды похожих на Президента и готовых сменять один другого, целая стая.
Это был либо хамелеоновый бес, живущий в пустыне Руб‑эль‑Хали, либо притворный аспид, называемый в народе «змеюкой». Бесы редко добираются до наших мест, другое дело – «змеюки». Они – стадные существа, испокон веку живут рядом с людьми, постоянно сталкиваются с нами и прекрасно знают человеческую природу. Это очень опасный противник. Самое трудное – выследить «змеюку» и обнаружить ее логово. А уж тогда «змекж» можно уничтожить, как и всех прочих тварей, – лишь бы хватило гранат, горючки и патронов.
Я тщетно пытался заполучить в свое распоряжение лучших следопытов кедринской рати. Ни один командир не хотел отдавать мне столь ценных бойцов. Никакие уговоры не действовали. А одиночки‑таежники предпочитали не вылезать из своих нор – особенно после гибели стольких и‑чу в Каменске и по дороге домой. От отчаяния мне хотелось завыть по‑волчьи. Если уж Истребители Чудовищ не хотели спасать сами себя, то кто их может спасти?..
И вдруг все разрешилось словно по мановению волшебной палочки. Очень скоро я выяснил, кто сыграл ее роль. Дядька Никодим по‑прежнему имел на меня огромный зуб, даже не разговаривал со мной, однако он безошибочно оценивал ситуацию. Когда кедринский Воевода чувствовал, что на карту поставлена судьба Гильдии, он немедленно принимал решение. Никодим Ершов узнал о моих безрезультатных усилиях собрать отряд разведчиков, и через считанные часы нужные люди с оружием и амуницией прибыли к моему штабу.
Этот случай еще раз доказал: моя былая власть утекала как песок сквозь пальцы. Я вроде бы по‑прежнему оставался вождем традиционалистов, спасителем Гильдии. Но все чаще оказывалось, что бойцов куда‑то отослали без моего ведома, что им запрещено вьшолнять мои команды.
Я был неприлично мал по званию, я был авантюрист, выскочка. Как можно защищать вековые устои, если ты ломаешь тщательно выстроенную иерархию? В глазах некоторых я был не менее, а может, и более опасен для Гильдии, чем все вервольфы и «змеюки», вместе взятые, ибо я, цитирую, «разъедал ее плоть изнутри». Но я не мог остановиться на полпути. Врага следовало добить, пока он не зализал раны и не нанес ответный удар.
Я действовал сам по себе, рать – сама по себе. Я боялся лишний раз что‑нибудь предпринимать, чтобы не повредить соратникам. Старался все сделать в одиночку либо брал с собой родных братьев.
Итак, задача была поставлена, и разведчики отправились в Столицу выслеживать «змеюк». А ударная группа и‑чу (мои близкие друзья, которые поставили крест на карьере и оставались при мне до конца) ждала сигнала. Теперь мне предстояли дни, а может быть, недели выматывающего душу ожидания. Нервы мои, несмотря на самозаговоры, были на пределе. Не знаю, как бы я смог это выдержать, не приди на помощь отец.
Он силком увез меня на ту самую охотничью заимку лесничего Фильки, где побывал вместе с матерью – в дни моего отъезда на службу в Каменск. Связь со штабом мне обеспечивали передвижная радиостанция с умелым радистом и два фельдъегеря на быстроходных моторах. Охрана была надежна, хорошо знала местность и держала под наблюдением каждую тропку.
По утренней зорьке, в густой леденящий туман ходили мы с отцом на Глухое озеро ловить молодых щучек. Когда туман рассеивался, наступала полная благодать. Поднимаясь над верхушками деревьев, солнце до ослепительной красноты расцвечивало кроны старых осин. Их оттеняли зеленые ракеты рвущихся в небеса вековых елей. Крикливые стаи диких гусей проносились в вышине, обучаясь строю перед дальним перелетом. Отсчитывала долгий век кукушка. Большой черный дятел барабанил по гулкому стволу гнилой сосны. Рябь бежала по синему полумесяцу водяного зеркала, заставляя приплясывать четкие отражения деревьев…
Вернувшись с рыбалки, мы отсыпались, а после сытного обеда (свежая ушица, тушеная лосятина или утка с брусникой под отличную можжевеловку или клюквенку) до заката бродили по лесу, выискивая не сломленные заморозками грибы. Воздух был сказочно свеж и вкусен. С ослепительно голубых небес, будто на заказ, светило нам и ласкало кожу солнышко‑колоколнышко. Забеременевшее скорой зимой, отяжелевшее к середине октября, оно едва могло оторваться от островерхого частокола елок.
Гонец из Столицы прибыл своим ходом – мы не доверяли ни проводам, ни эфиру. В предстоящую среду «змеюки» должны были сползтись на секретное совещание под видом светского раута во дворце князей Чеховских. У меня оставалось четверо суток на сборы и дорогу. Времени достаточно, чтобы скрытно перебросить на тыщу верст артиллерийскую батарею и полк солдат – не то что два десятка бойцов.
– Ты это, сынок… Береги себя. – Отец пристально посмотрел мне в глаза – словно выискивал что‑то внутри меня, в самой глубине, и добавил веско: – И других.
Два последних слова точно плеткой хлестнули меня по лицу. Я тотчас учуял намек на страшную судьбу Сельмы, что бы на самом деле ни имел в виду отец. Мне теперь во всем слышатся такие намеки – ничего не могу с собой поделать.
– Ты тоже… – судорожно сглотнув, выговорил я, – береги себя. Мало ли что.
Президент Лиознов прибыл в сопровождении охраны и нескольких министров. Играла музыка. Слуги разносили шампанское и закуски. Раут был в самом разгаре…
Охрану обезвредили без меня. Потом мы проникли во дворец и вышли на длиннющий балкон, который тянулся по всему периметру огромного бального зала. По плану мы должны были появиться на балконе одновременно, но в дальнем конце зала бойцов еще не было – они почему‑то запаздывали. Уж нет ли засады?
Я положил свой «кудреватый» на перила и приготовился стрелять. На балконе царил наведенный логическим приемом полумрак, за спиной чуть теплились потускневшие бра. А внизу, на сверкающем в свете люстр паркете, мельтешили сотни мужчин в черных фраках и женщины в вечерних туалетах. Они то сбивались в тесные группки, то рассыпались парами. Цвет столичного общества собрался, чтобы приятно провести долгий осенний вечер, – так показалось бы стороннему наблюдателю. На самом деле здесь не было ни одного человека – только «змеюки», пришедшие, чтобы обменяться высосанными из сибирских сановников сведениями.
И тут в пятидесяти саженях от меня – на противоположной стороне балкона – вдруг возникла темная фигура; я разглядел изумленное, а затем перекошенное испугом лицо. Человек распахнул рот, намереваясь закричать. Кто‑то из наших подскочил сзади и стиснул ему горло, проводя удушающий прием.
Человек отшвырнул бойца, присел на четвереньки и начал изменяться. Посыпавшиеся удары прикладом ему были словно легкие шлепки. Выскочив из парадной одежды, мужчина в считанные секунды превратился в огромную бурую лягушку с черными ромбами на боках, с точеной змеиной головой на длинной шее и змеиным же мощным хвостом длиною в сажень. «Змеюка» по‑своему красива и очень рациональна, как всякий хорошо приспособленный к среде обитания зверь.
Еще изменяясь, тварь готовилась к прыжку. Но «змеюке» не дали прыгнуть – пуля вошла ей в брюхо, потом вторая, третья. Боец садил в нее в упор, пока мощное, увитое мускулами тело наконец не опрокинулось на пол.
Звуки выстрелов услышали внизу, и толпа повалила к дверям на разных концах зала. Мы начали стрелять в «змеюк» через перила. «Змеюки» метались под перекрестным огнем и одна за другой падали на паркет. Мы не пускали в ход гранаты, чтобы не задеть своих.
Автоматы трещали, как десятки огромных, безумных трещоток. Уцелевшие «змеюки» вдруг все разом присели на пол и стали превращаться. Мы решетили пулями и человеческие фигурки, и только что родившихся бурых монстров, и что‑то невнятное, промежуточное, недопревратившееся. Пули секли всех – сам черт не сможет уцелеть, если очередь прошьет его насквозь. Монстры тоже смертны.
Считанные «змеюки» успели превратиться до конца и сделать первый, разгонный прыжок. Сейчас они начнут взлетать на балконы, сшибая нас склизкими от выделений ядовитых желез телами, плюясь кислотой, которая способна прожечь броню. Кто‑то наверняка уйдет через крышу. А мы зараз должны уничтожить гадин всех до одной. Другого случая не представится. Больше они никогда не соберутся вместе – «змеюки» быстро учатся на своих ошибках.
Их первый прыжок, по счастью, всегда короток – не длиннее трех саженей. Второй попытки мы им уже не дали. Сбитые на лету «змеюки» с омерзительным булькающим звуком шмякались на распростертые или скрюченные на полу тела, порой лопались, забрызгивая все вокруг чем‑то бело‑розовым. Мы стреляли до тех пор, пока в зале не исчезло всякое движение. И еще минуты две, пока я не отдал команду прекратить огонь.
Затем я обошел дворец Чеховских из конца в конец. Хотел лично удостовериться, что не осталось ни единого живого чудовища. А главное, я обязан был найти псевдо‑Лиознова. Он валялся где‑то тут, среди трупов. Президент Сибирской Республики должен быть убит окончательно и бесповоротно – это лучший выход из нашего в любом случае плачевного положения.
И, слава Логосу, я его нашел. «Змеюка», принявшая облик Василия Лиознова, умерла от прямого попадания в сердце, не успев измениться. Теперь надо было сфотографировать труп и как можно скорей передать снимки во все столичные газеты, чтобы никто не мог пустить в дело копию номер два. Тем временем мои бойцы вытащили из грузовика канистры с бензином и стали поливать каретный сарай, расположенный среди хозяйственных построек. Бегом таскали туда носилки с полностью или частично превратившимися тварями. И следа от «змеюк» не должно остаться – одна только копоть и пепел. Чтоб неповадно было соваться в мир, манипулировать людьми.
Было и другое мнение: показать народу истинное лицо государственных мужей, оказавшихся марионетками в руках чудовищ, рассказать все до последней подробности. Народ нас поймет, народ нам поверит, ведь народ мудр…
Фрол Полупанов со товарищи пытался меня уговорить еще до отъезда из Кедрина. Я лишь посмеялся, его выслушав.
Дожить до сорока восьми лет, командовать сотнями бойцов и нисколечко не разбираться в психологии мирян. Обыватель не ведает благодарности, не терпит перемен (до тех пор, пока сам не помчится незнамо куда, круша все на своем пути) и на нюх не выносит тех, кто мудрее, прозорливей его.
Но пока что решения принимал я, и Фрол, стиснув зубы, вынужден был подчиниться. Невооруженным глазом было видно: он все больше тяготится моей властью и при первой возможности постарается из‑под нее уйти. Самый лучший мой командир, самый верный защитник святых идеалов Гильдии… И с кем я тогда останусь?
Каретный сарай пылал, подожженный с четырех сторон. Пламя вырывалось из распахнутой двери, гудело в вентиляционных ходах, взметнулось в небеса через прогоревшую крышу. Лопались фонари, пылали старинные кареты. На колокольне собора Святого Аббакума бил набат, со всех концов города, звеня колоколами и гудя клаксонами, неслись сюда красные «пээры» пожарной команды и моторы Корпуса Охраны.
Тем временем и‑чу маленькими группками устремились на ближайшие станции и полустанки чугунок, на речные пристани, в моторные депо, чтобы рассеяться по стране, раствориться как соль в воде, а спустя несколько дней объявиться в городе Кедрине.
Во дворце князей Чеховских через несколько минут начнется операция прикрытия. После яростной перестрелки жандармский разъезд обнаружит восемь трупов джунгар‑ских диверсантов, с ног до головы увешанных оружием. При них будут найдены подлинные документы ханской «золотой сотни» и подорожная из Урумчи до семиречинской границы.
«Чудом оставшийся в живых» Ильяс Хусубеков позволит схватить себя и под пытками признается, что именно он решил отомстить лидерам «Белой воли» за смерть своих соплеменников на Центральном рынке Каменска. Именно он при негласной поддержке влиятельных урумчинских вельмож сколотил боевую группу. И именно его коварный план увенчался успехом.
Послу Джунгарии будет вручена нота министерства иностранных дел, а войска на южных рубежах отечества на время будут приведены в боевую готовность. После громкого процесса убийцу публично повесят.
Девять лет назад Ильяс был внедрен в охрану джунгарского хана и, будучи великолепно законспирирован, сделал блестящую карьеру. Пройдя путь от простого стражника у дворцовых ворот до командира «золотой сотни», Хусубеков вошел в ближний ханский круг. Иногда он передавал на родину сведения, которым не было цены. О его секретной миссии знали пять и‑чу, включая моего отца.
Гибель Ильяса станет тяжелым ударом для Гильдии, но зато в разработанную мной легенду поверят даже самые опытные и проницательные чины сибирской контрразведки. И никакие дьявольские приемы Корпуса Охраны не смогут расколоть Ильяса Хусубекова. Ведь он заговорен тремя матерыми старшими логиками, которые по суммарной логической силе равны одному Великому. И сам Ильяс свято верит в то, что он – верный сын Джунгарии, правоверный мусульманин и пламенный мститель‑моджахед.
Мы блестяще провели операцию. Жандармерия купилась на нашу легенду. Временный Правитель Сибири Сёмин‑Ворчалов утвердил приговор военно‑полевого трибунала. Ильяса Хусубекова публично казнили на площади перед зданием Верховного суда Сибири.
Президент Сибирской Республики был с почестями похоронен на кладбище Обского монастыря. Усть‑кутский губернатор Сёмин‑Ворчалов взял на себя всю полноту власти, объявил чрезвычайное положение, распустил Государственную Думу и запретил политические партии.
Одним из своих первых указов Временный Правитель разоружил все негосударственные формирования, за исключением охотничьих артелей. Гильдия Истребителей Чудовищ добровольно сдала тяжелую боевую технику, захваченную в Каменске, заявила о лояльности новым властям и была внесена в список праведных охотников. Кто бы мог предположить, что это не конец войны, а передышка, которая продлится всего полтора месяца?..

История третья
ПАСТЬ ДРАКОНА

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет нам лишь сырую материю того и другого. Нам самим предоставляется придать ему форму.
Мишель Монтень. Опыты

Глава первая
Потолок с трещиной

Я стоял у карты Каменской губернии и указкой размашисто чертил стрелы длиной верст этак в пятьсот: сюда вот рубанем всей мощью – р‑раз, р‑раз, а если охватят, из горловины «мешка» выскочим – так, так и так, а потом ночной стремительный марш – и встречный бой!.. Едва толстенную бумагу острием не проткнул. Был я, что называется, в ударе, и казалось мне: все в наших руках, сдюжим – что бы ни случилось, надо только собрать силы в стальной кулак, размахнуться посильней и‑и‑и…
Собеседников своих я убедил. Зажглись глаза, прекратилось назойливое постукивание по крышке огромного стола. Следили за движением указки, каждое мое слово ловили. Сегодня я царил в штабе, я вершил судьбы тысяч людей, решал, кому жить, а кому умереть. По большей части – умереть. Весь вопрос: где, когда и ради чего…
Кто мы такие? Оперативный штаб Армии Белого Солнца – так теперь называется наше крыло Гильдии. Белое солнце изображено на стяге Истребителей Чудовищ. Этот цвет – цвет и‑чу. Чудовища же всегда были черными. Ну а те, кто с ними связался, смешал цвета – им вовек не отмыться от серого, грязного…
И сейчас оперативный штаб определял судьбу осенне‑зимней кампании. Докладывать поручили мне – очевидно, в свете недавних заслуг, ведь всеми признанного руководителя у нашей Армии пока нет. Его предстоит избрать – можно представить, какие закулисные баталии нас ожидают. А до тех пор Армию Белого Солнца возглавляет Военный Совет. Также у нас имеется «священный покровитель» – Великий Логик Сибири Феофан Васильчиков, который на словах поддержал наше крыло, но, правда, даже пальцем не шевельнул, чтобы нам помочь.
Да и Армии самой, по правде говоря, пока нет – только разрозненные, раскиданные по стране отряды. Из них еще предстоит выковать единый военный организм. Большая часть Гильдии по‑прежнему не определилась и выжидает.
Противостоящая нам Армия Белого Меча собирается вокруг фигуры тобольского Воеводы Алексея Пушкарского – превосходного тактика, прирожденного оратора, умеющего зажечь любую аудиторию, и отчаянного храбреца. Но… все эти великие достоинства не могут перевесить одного‑единственного недостатка: Пушкарский дьявольски тщеславен.
Армия Белого Меча готовится взять реванш. Там полным‑полно горячих голов, которые уверены: достаточно нанести внезапный, разящий удар, и фортуна снова повернется к ним лицом. Они жаждут отмщения за «предательское нападение в Каменске» – так они теперь называют выигранный нами бой.
Кроме них, в Армии Белого Меча есть и другие и‑чу – хладнокровные, расчетливые, способные заглянуть на десять ходов вперед. Например, амурский Воевода Арсений Дятел или начальник Академии и‑чу Олег Старцев. Для меня они остаются загадкой. Не могу понять, чего ради эти блестящие стратеги, мозг Гильдии, побратались с Пушкарским. Какую выгоду они ищут для себя лично или для всей Гильдии Истребителей Чудовищ?
Итак, я живописал план операции под кодовым названием «Малая кровь». Чтобы собраться в кулак, нашим отрядам предстояло с боями преодолеть от ста до двух тысяч верст. На ходу громя мелкие группы неприятеля, они должны избегать регулярных сражений. Это скорее шахматная партия, чем полноценная война.
Все, или почти все, будет зависеть от полевых командиров. Никакие штабисты, пусть они семи пядей во лбу, не способны их заменить. Из штаба не уследить за быстрыми изменениями ситуации – особенно при наших средствах связи. Зачастую судьбу боя решает вера в тебя бойцов, без которой их не увлечь в смертельную атаку…
В оперативном штабе меня терпели – до поры до времени, надо полагать. Выскочек никто не любит. Конечно, тридцатилетние маршалы галльской революции еще полтора века назад били дряхлых генералов Священной Римской Империи, однако этот урок не пошел впрок. Служебная лестница высока, и офицеру надлежит пройти ее ступени, будь хоть война, хоть чума.
В штаб‑квартире нарымской рати собрались командиры губернских и городских ратей, во всеуслышание поддержавшие штурм Блямбы. Не приехали только Воеводы Тулуна и Нерчинска – да и то не по злому умыслу: застряли в пути. Расписание поездов, когда‑то почитаемое не меньше священного писания, с недавних пор превратилось в филькину грамоту. Даже литерные составы иногда сутками стоят.
После каменских событий и гибели Лиознова в стране отчего‑то все пошло наперекосяк; служилые люди переставали исполнять возложенные на них обязанности, вековые традиции вдруг оказались нелепым пережитком имперских времен, непреложные правила, по которым строилась жизнь отлаженного государственного механизма, подвергнуты осмеянию. Временный Правитель больше занимался личными делами, чем страной. Любому мыслящему и‑чу стало ясно: грядет что‑то страшное, Сибирь – на пороге скорых, решительных перемен. И все зависит от того, кто именно возьмет на себя ответственность за судьбы семидесяти миллионов сибиряков и в какую степь понесет нового вершителя.
Стреляли из дальнего конца зала совещаний, из странного черного облака. Возникнув из обычной тени, облако мгновенно заволокло стену, увешанную батальными гравюрами, ряд стульев и витрины со старинным оружием. Невидимые стрелки расстреливали нас как в тире – одного за другим, на выбор.
Охрана не спешила к нам на помощь. Да жива ли она?.. А наши мечи и автоматы аккуратно сложены в приемной, в шкафу у адъютанта Воеводы. До них было не добежать.
Мой двоюродный дядя Никодим Ершов вскочил из‑за стола и рухнул навзничь на роскошный парсианский ковер – две дырки возникли на его могучей груди, на кармане с серебряной эмблемой Гильдии. Ефим Копелев уткнулся лицом в столешницу – пуля вошла ему в затылок. Усть‑ертский Воевода Фрол Полупанов швырнул тяжелую малахитовую чернильницу на вспышку выстрела и повалился вместе со стулом. Чернильница исчезла в черном облаке без следа.
Богатырь Максим Игрунок сделал к стрелкам целых шесть шагов. На каждом шагу его огромное тело принимало смертельную пулю, замирало на миг и снова устремлялось вперед. Если бы добрался – голыми руками… Не сумел. Шестая пуля, вошедшая в переносицу, оказалась последней. С грохотом обрушился нарымский Воевода на пустые стулья, стоящие у дальнего края стола, и разом сокрушил три штуки.
Метнув в облако остроконечную указку, я ускорился и был всего в паре прыжков от невидимых стрелков, когда меня на лету отбросил назад сатанинский удар в грудь.
…Когда я вывалился из мрака – тягучего, прилепившегося клейкой паучьей нитью к каждой моей клеточке – и обнаружил, что могу различать свет и тьму, я удивился и обрадовался. Ведь я был уверен: этот мрак уже не отпустит меня.
Не шевельнуть ни рукой, ни ногой. Главное – я еще не умер. Это точно. Я видел потолок! На том свете не бывает потолка с ветвистой трещиной наискосок. Вообще‑то их было много, этих трещин, но сосчитать их не удавалось. Одна. Две. Три. Дальше сбился. Снова начал. Одна. Две… Больше не могу. Перекур.
Итак, я не один. У меня имелись трещины. И большая, правильной формы паутина с настоящим пауком посередке. Вокруг меня лежали мои товарищи, но я никого не видел и потому не думал о них. Я не помнил, что произошло. Мир сузился до этой аккуратной паутины, и сам я отныне был мухой, прилипшей к ее краю и с ужасом ждущей, когда появится хозяин, со скрипом раздвинет жуткие челюсти…
Меня куда‑то волокли. Потолок уплывал за лоб, к темени. Я хотел спросить: куда, зачем? Язык не слушался, губы не слушались, гортань – тоже. Боли я не чувствовал – был словно ватный. И страха не осталось – только раздражение и обида. Кто‑то все решил за меня, кто‑то мной управляет, а я не желаю никому подчиняться, я не хо‑чу!
И тут я вспомнил, что произошло в штабе. И застонал от боли. Я впервые ее ощутил. В сердце вонзили раскаленный прут – и вскоре пылала вся грудь и голова. А меня продолжали куда‑то нести: белый потолок сменился серым небом, серое небо – белым потолком, который почему‑то стал гораздо ниже.
«Это не убийцы, – решил я. – Они не стали бы откладывать контрольный выстрел и удар, отсекающий голову. Таков порядок. Значит, им понадобился „язык“.
– Игорь! Ты меня слышишь?
Дурацкий вопрос. Конечно слышу. Но что это меняет?
– Игорь! Если слышишь, моргни два раза. Или пальцем шевельни. Игорь!
Голос вроде знакомый, а никак не узнать. «Игорь…» Кто‑то из своих. Непонятно… Я попытался моргнуть, как просили. Не получилось. Попробовал силою самозаговора овладеть веками, напрягся, вспоминая логические слова, и тотчас все стало меркнуть.
Когда снова пришел в себя, увидел рядом смутную белую фигуру. Она была неподвижна. Она не знала, что я уже в порядке. А я был рад, что у меня посетитель. Я успел отдохнуть от людей, и одному стало скучно. Я был очень рад. Теперь бы понять, кто это.
На меня пристально смотрел отец. Я сразу узнал с детства знакомый, душу вынимающий, полный осуждения взгляд, который он всегда маскировал под удивление. «Как ты мог это сделать? Ведь ты же мой сын». И в очередной раз я чувствовал себя экзотическим насекомым, которому не место среди людей.
– Ты пришел меня судить?
Отец молчал, но я слышал его голос. Он читал мне приговор, который был бесконечен, – отец все не мог добраться до назначенного мне наказания. Наказанием стал его взгляд, наклон головы, движение плеч… И я попытался оправдаться, остановив этот немой монолог, который почище расстрела.
– Я не сумел себя заставить… – Слова застревали в горле. Вот не думал, что придется оправдываться еще и в том, чего я не совершил в тот страшный день – день штурма Блямбы. До сих пор меня проклинали именно за содеянное.
Отец не отозвался. Мне даже почудилось, что глаза его закрыты.
– Использовать осадную артиллерию – против своих… Мы за пару минут уничтожили бы стрелков у окон… Но расстреливать Гильдию из орудий – это было выше моих сил. – Никак не удавалось собрать расползшиеся по пылающей черепушке мысли. – Меч и пуля еще дозволены… как последний аргумент в споре. Это было все еще наше внутреннее дело. А пушки и бомбы – нет. Это уже настоящая война. Самих с собой…
– Ты предпочел, чтобы напрасно гибли наши лучшие бойцы. – Когда отец заговорил, голос его показался странным, словно звучащим из огромной трубы. – Ты испугался обвинений. Люди злопамятны. На тебе до смерти висел бы ярлык: «Он расстрелял Гильдию из орудий». Ненависть и презрение – их тоже нужно уметь выдержать. Ноша оказалась бы тебе не по плечу.
– А как ты поступил бы на моем месте? – вырвалось у меня.
– Позволь мне остаться на моем, – ответил он все тем же искаженным голосом. – Это не лучшее из мест, но мне его не покинуть.
И исчез. То есть я потерял его из виду. Я долго вращал глазами и хотел повернуть голову, пока не заломило в висках и штырь снова не воткнулся в грудь. Я замычал от боли.
Ойкнула женщина. Оказывается, у дверей стояла медсестра. Она убежала, но вскоре вернулась, приведя с собой врача. Я пытался спросить, где отец. Меня не хотели понять. «Больной! Вам вредно говорить!» Мне вкатили лекарство, воткнув шприц в уже истыканную вену…
Утром я возобновил свои попытки. Лишь с пятого раза доктор Пронин наконец уразумел, чего я от него добиваюсь. И сказал:
– Вашего отца здесь не было и быть не могло. Потому что… – Прикусил язык.
– Поклянитесь, – до боли напрягая горло, с трудом выговорил я.
– Зуб даю, – с видимым облегчением сказал Пронин и, что‑то шепнув сестре, кинулся к дверям.
По‑моему, он всегда носится по коридорам госпиталя как сумасшедший. Боится опоздать.
Доктор был похож на синематографического злодея. Он носил длинные черные усы с закрученными концами, пепельные кудри с едва заметной проседью, нос – крутым крючком, грозящий проткнуть верхнюю губу, и глаза про фессионального шулера. Именно носил, потому что казался неумело загримированным актером. Белоснежный докторский халат усугублял впечатление.
При этом Пронин был добр, сказочно добр к своим пациентам и персоналу. Доброта излучалась из пор кожи, из морщинок у глаз, из уголков рта. Распространяясь по воздуху, она ощущалась вполне материально: у меня, например, вставали дыбом волосы и кожу щипало, словно в электрическом поле.
– А вы, батенька, в рубашке родились, – сказал доктор под конец своего следующего визита.
И он поведал мне, что пуля раздробила плечо и, срикошетив о лопатку, по счастью, избежала встречи с позвоночником. Доктор Пронин мне ее подарил. Кривая такая, набок свернутая – будто столкнувшаяся в полете не с Игорем Федоровичем Пришвиным, а по меньшей мере с броневой плитой. Это вторая. А та, первая… Она вошла в грудь, застряв у сердца, – полноготка бы вправо… Господь, в которого я не верую, хранил меня. Хранил, иное предназначение мне определив. Есть вещи пострашнее, чем смерть.
На следующее утро ни свет ни заря доктор Пронин влетел в палату и самолично начал обматывать мне голову пропитанными сукровицей бинтами. Я хотел было спросить его, уж не вторая ли это по счету галлюцинация, но доктор зашипел мне в ухо:
– Молчи! У тебя сожжена гортань.
Был он смертельно перепуган. Забинтовав меня от макушки до ключиц, доктор выскочил в коридор. Я ничегошеньки не видел из‑за бинтов и стал напряженно прислушиваться к происходящему за стенкой. Звуков было не много: стук дверей, шаги, раздраженные голоса.
Затем в палату ворвались жандармы. Они грохотали сапогами, бряцали автоматами и шашками. От них пахло луком и пивом.
– А это кто?! – рявкнул один из них. – Только не врать мне! Не врать! – Жандарм будто не с главным врачом разговаривал, а с беглым каторжником. Видно, в государстве нашем что‑то резко поменялось, и «голубые гусары» вдруг стали главнее всех.
– Старший брандмейстер Пятшщын. Обгорел во время тушения колокольни. Вот его история болезни.
– Пожарный, говоришь… Герой… – раздался язвительный голос второго жандарма. – А почему бинты не поменяны?
– Так ведь мы… За ночь‑то… За всем не уследишь.
Сейчас пришлю сестру.
– Смотри у меня, с‑ско‑тина!.. – угрожающе выкрикнул первый жандарм и наверняка замахнулся на доктора рукой.
– Вы не имеете права! Я – дворянин и государственный служащий! – вскричал Пронин, вспыхнув благородным негодованием. – На войне у меня был бы чин полковника! В жизни не видал подобной наглости! – Играл он не ахти как, но бывает и хуже. – Я буду жаловаться в Департамент здравоохранения!
– Горлышко не надсади, – усмехнулся второй жандарм. – До рая не докричишься.
Ушли они, хлопнув дверью. Доктор шумно перевел дух.
– Рай, значит… Как это прикажете понимать? Они что, всех чиновников департаментских успели туда отправить? – Замолчал, а продолжил уже совсем другим, деловым тоном: – Здесь покоя не будет. Мы будто под микроскопом. И донести могут. Надо линять, или, как это вы, военные, говорите? Менять дислокацию. Придумают же словечко!.. – Пронин малость повеселел.
…Меня снова волокли. Только теперь лицом вниз. Я был крепко привязан к днищу каталки. А сверху стонала, вскрикивала при каждом толчке роженица. Идея принадлежала доктору Пронину. Идея безумная, а потому обреченная на успех. Меня должны были провезти через весь город – под носом у озверевших жандармов, рыскавших в поисках уцелевших и‑чу, – и спрятать в надежном месте. Там и будут не спеша затягиваться мои дырки.
Доктора я больше не видел. Он растворился где‑то в больничных недрах, найдя себе замену в лице грозного акушера с подозрительно знакомым голосом. Много лет пройдет, прежде чем мы свидимся с Прониным снова. И обстоятельства нашей следующей встречи будут не радостней нынешних.
Пол уплывал назад. Был он истоптанным, заплеванным незваными гостями. Уплывал сначала медленно, потом все быстрее. Кусочек того, что было впереди, я тоже видел.
Больничные коридоры закончились, и нас с роженицей катили по пандусу приемного покоя. У дверей дожидался санитарный мотор. Рядом с мотором околачивались два жандарма – я видел их ноги в до блеска начищенных сапогах – и служебная собака.
– Осторожно. Не дергайте. Ей вредны толчки, – с нарочитым раздражением бухтел знакомый, но пока не узнанный мною голос акушера. По легенде, он прибыл забрать роженицу с неправильным положением плода.
Собака заволновалась, сунула под каталку мокрый черный нос – не нос, а настоящий хобот. Гавкнула призывно: дескать, непорядок, хозяин, – надо обшмонать.
– Да уберите же овчарку! – Акушер пришел в ярость. – Испугаете до смерти! Кто грех на душу возьмет?!
Он орал и орал, и жандармы, не выдержав атаки, начали пятиться. Собаку тянул назад прочный кожаный поводок, а она упиралась всеми четырьмя лапами и заходилась в лае. Поводок пережимал ей гортань, собака хрипела, но не сдавалась. В любое мгновение жандармы могли сообразить, что к чему. Роженица от ужаса перестала стонать и издавала только нескончаемое «ой‑ёй‑ёй‑ёй‑ёй!».
– Дайте пистолет! – рявкнул акушер, и жандармы, уцепившись за поводок вдвоем, наконец уволокли пса от санитарного мотора. Только тут я сообразил, что знаю слово, которое бы заткнуло собачью пасть.
Когда карета «скорой помощи» тронулась, роженица снова принялась подвывать. Мне вдруг показалось, что ей даже нравится ее «пение».
– Мокрый насквозь! – радостно воскликнул акушер. Он фыркал и отдувался, как скаковой жеребец после галопа. И мне стало смешно – перед дорогой меня чем‑то накололи.
Мотор ехал по Нарыму с полчаса. Легонько подскакивая на брусчатке, миновал пригороды, выкатился на бетонку и, прибавив скорость, устремился на запад. Потом «скорая» свернула на проселок. Шины зашуршали по мокрому плотному песку. Прошло три часа, как мы покинули госпиталь, а конца пути не предвиделось.
Тело мое затекло, бинты, хоть и широкие, все сильнее врезались в кожу. Меня кинуло в жар, рана в груди заныла, высверливая тупой дрелью до самого нутра. А в раску‑роченном плече тукал, ерзал, толкался, пытаясь выбраться наружу, осколок кости.
Я потерял сознание. Очнулся и понял, что карета «скорой помощи» стоит.
– Его спасем – уже немало, – сказал кому‑то акушер. Еще чуть‑чуть – и узнаю его голос. – Не зря, значит, рисковали…
– Что за шишка такая? – недоверчивым тоном спросил собеседник. У него был внушительный рокочущий бас. – Министер небось опальный? Али енерал боевой?
– Да ну их к бесу! – воскликнул акушер. – Человек это… хороший. Нужный человек.
– Тады ладно, – с готовностью согласился Басистый. – Схороню. А с девкой что прикажешь?..
– Что, что… Домой отправлю – пусть борщ варит да носки штопает. А там, глядишь, и взаправду понесет. Давно пора, – загоготали оба.
Когда каталку наконец перевернули, меня отвязали и положили на скамью, я обнаружил, что акушер‑то мой старый знакомый – отставной подполковник Перышкин. В его бытность штабс‑капитаном мы мотались по Каменской губернии, преследуя неуловимого вервольфа. И вот после расстрела штаба Армии Белого Солнца к бодрому отставнику, который недавно обзавелся семьей и переехал в Нарым, заявился кто‑то из моих людей и попросил помощи. Так пятидесятилетний Петр Фомич Перышкин вдруг попал в акушеры, а поработать роженицей пришлось его молодой жене.
Отлеживался я в хибаре старого затворника Пантелеймона по кличке Горластый. В наши края его сослали полвека назад – из ополяченной Московии, в недолгое безалаберное царствование Его Величества Гавриила Второго. Было тогда заключено секретное соглашение об обмене ссыльными поселенцами. Это поразительное творение бюрократической мысли доныне никто не отменял, хотя давно оно пылью покрылось да паутиной заросло. За какие именно прегрешения отправили Горластого в тайгу, уже никто не знает. Скорей всего за сектантство. Каждый сибиряк для москалей – сектант, так что всяким там хлыстам и жидовствующим у нас самое место.
Кстати, о Московии. В результате победоносной польской интервенции и разгрома ярославского ополчения Московское царство было упразднено. На его месте Сейм Речи Посполитой учредил наместничество в составе осьмнадца‑ти воеводств. Само собой, ляхам было не сожрать столь огромный кусок – подавились. Однако кровь православная текла не ручьями и даже не реками полноводными – море крови было пролито, а слез еще поболе. Стон стоял над раздираемой на части Московией. Татары казанские да астраханские восстали. Крымский хан ударил в подбрюшье Руси, сжег Рязань и Тулу, увел в полон столько землепашцев, что все дороги от Калуги до Бахчисарая были забиты пыльными колоннами.
И тогда уже не в Дикую степь и не к Волге‑матушке, а в Сибирь побежали тьмы и тьмы русских людей с Белого моря и берегов Ильменя, из донских степей и приокских пущ. Хоть немало переселенцев пали по дороге от голода и мора, под ножами татей ночных да под стрелами мстительных кочевников‑башкирцев, все же половина великороссов постепенно собралась под крылом воеводы Ермака Тимофеевича и его наследников. Собралась и расплодилась, заселяя тучные, не ведавшие плуга степи и кишащие дичью леса.
К двадцатым годам семнадцатого века сложилась на русских землях такая вот печальная картина: Новгород Великий попал под власть шведов, Поморье, отколотое от Москвы и формально ставшее «вольной землей», платило Стокгольму немалую дань. Шведский гарнизон стоял на Соловках, а посольство в Холмогорах больше напоминало военную крепость.
Ляхи с литовцами, прирезав к Речи Посполитой Псков, Смоленск и Курск, посадили на московский престол Лже‑дмитрия Третьего и были вполне довольны политикой своего ставленника. Когда «Сидорка» погиб при странных обстоятельствах и в Москве вспыхнул бунт, на ляшских штыках в Кремль въехал новый правитель – князь Вишневецкий. Его участь тоже была плачевной. Жестокого князя привязали за ноги к двум жеребцам и пустили их вскачь.
И только к середине века ляхи наконец вынуждены были отступиться. Земский собор избрал нового царя из знатного боярского рода. Но к тому времени Московское царство превратилось в небольшое государство, зависимое от могущественных соседей. Оно лишилось пограничных земель, многих крепостей, арсеналов и всякого выхода к морю.
Юг и восток Руси, казалось бы навечно закрепленные за Москвой Иоанном Четвертым, тоже были утеряны. Крымский хан, пользуясь поддержкой Порты, наголову разбил донских казаков. Заключив союз с ногайскими и калмыцкими ханами, он вывел свои тумены к Каспию, чтобы поддержать братьев по крови и вере.
Ханов подстегивал и умасливал Стамбул. И пять лет спустя, смирив гордыню и пойдя на взаимные уступки, они наконец съехались в Бахчисарай. Там был подписан договор о создании Татарской конфедерации. Образовался так называемый «зеленый полумесяц», охвативший Мос‑ковию с юга и востока. Он окончательно отколол от нее Сибирь, которая к тому времени фактически уже обрела самостоятельность.
Потом Конфедерация не раз пыталась продвинуться на восток, но Уральский Камень так и остался для нее непреодолимым препятствием. Когда Конфедерация распалась (а иначе и быть не могло), молодое сибирское государство могло вздохнуть спокойно. Правда, нападения отдельных татарских князьков, стремительные набеги башкирской конницы продолжались еще долго. Рабы и металл – вот что неудержимо влекло врагов в Сибирь.
Как бы то ни было, на два долгих века Сибирь оказалась отрезанной от христианского мира и ориентировалась исключительно на Восток. Торговля с фаньцами, бухарцами и моголами процветала. Крепла империя, которую по образу и подобию соседей провозгласил правнук Ермака Тимофеевича Ферапонт Крутой после того, как разгромил джунгарские тумены и замирился с неукротимым ханом.
Лишь в начале прошлого века Сибирь заявила о себе на европейской арене, отправив экспедиционный корпус в помощь окруженной врагами Галлии. Первый блин вышел комом, однако сибирские императоры были упорны, и в ходе гражданской войны, охватившей земли Священной Римской Империи, именно сибирские дивизии поддержали миротворческие усилия Венеции. После окончания междоусобицы сибиряки целых десять лет стояли в Вене и Мюнхене. Впрочем, это особая история…
Да, именно Сибирь стала местом консолидации новой русской нации. А надолго утратившая самостоятельность, лишившаяся окраинных земель Белокаменная потеряла всякую надежду стать Третьим Римом. Сейчас католиков и мусульман там много больше, чем православных. И вот уже четвертый век кряду единственное истинно русское государство – наша необъятная Сибирь, протянувшаяся от Камы до Охотского моря, от Ледовитого океана до джунгарских пустынь.
Поразительный бас старика не часто звучал в моей светелке. Пантелеймон, поспешая ввиду скорого наступления зимы, с утра до ночи разъезжал по окрестным лесам, занятый какими‑то неотложными делами. Казалось бы, грибы‑ягоды заготовлены, дичь и рыба засолена и завялена, травы насушены, настои да настойки по полкам стоят, вызревают. Ледник и кладовые в убогом с виду жилище Горластого ломились от запасов. ан нет, нашлись еще заботы У старика…
Охранявший меня Перышкин постепенно, строго дозируя горькую правду, рассказал мне о том, что произошло в Сибири. Операция «Падший ангел» началась одновременно по всей стране. Готовили ее высшие чины Корпуса Охраны – в строжайшей тайне от полиции и армии и даже от Временного Правителя. Утечки не случилось – все организаторы «Падшего ангела» были надежно заговорены.
Только накануне в ночь Сёмин‑Ворчалов был поставлен перед фактом и после недолгих раздумий дал добро. В случае отказа (он это прекрасно понимал) ему был гарантирован внезапный «сердечный приступ». Однако вся ответственность за начавшееся кровопролитие, само собой, ляжет на него.
В операции участвовали все войсковые подразделения Сибири. В каждом городе и уезде командование взял на себя старший офицер Корпуса Охраны. Ему обязаны были подчиняться и полицейские участки, и армейский гарнизон, и казачий курень. Этот жандарм мог расстрелять без суда и следствия любого.
Лишь в пяти городах и‑чу оказали серьезное сопротивление и отступили с боем. Так было в Кедрине, Охотске, Копях‑на‑Шилке, Нерчинске и Морских Воротах. Плюс, конечно, Дикие Лагеря, куда без бронеходов власти и сунуться‑то боялись. Авиация отбомбилась на них с большой высоты, опасаясь противолетных заговоров, и вернулась на аэродромы. А когда по проложенным гатям и вырубленным и расчищенным просекам подошла наконец тяжелая техника, «дикари» давным‑давно растворились в лесах.
Дикие Лагеря – еще совсем недавно секретные лагеря, где мы готовили ударные отряды Армии Белого Солнца. Лучшие из лучших и‑чу обучали там новобранцев. Тсс! У нас тоже была своя строжайшая тайна: мы набрали обычных сибирских парней, которые не имели ни малейшего отношения к Гильдии, но страстно желали стать великими воинами. Ради высокой цели мы преступили еще одну священную заповедь и‑чу: ни при каких обстоятельствах не разбавлять свои ряды мирянами.
Мы взяли на себя страшный грех – и все впустую. Операция «Малая кровь» так и не состоялась. Нам не хватило считанных недель на ее подготовку. И теперь Дикие Лагеря – что‑то вроде партизанских баз времен Мировой войны. И‑чу использовали опыт пинских и беловежских партизан, которые годами терзали имперские тылы.
За одну ночь по стране взяли больше половины членов Гильдии – из обеих Армий, не разбирая. И почти всю ее верхушку. Старших чинов и‑чу выследили заранее. Почему те не почуяли за собой «хвост»? Тайна сия велика. И в ее разгадке, быть может, кроются ответы на главные вопросы, что встали перед нами.
В ту роковую ночь множество семей и‑чу были взяты в заложники. Верхушку Гильдии брали силами отборных пластунских эскадронов. Порой это были жаркие схватки, но чаще офицеры сдавались без боя, чтобы не пострадала семья. Остальные Истребители Чудовищ попрятались кто куда.
Ночь накануне Дня святого мученика Ферапонта Уральского позже назвали Ферапонтовской. Но дальнейшие потрясения выветрили из памяти народной этот незначительный, как потом казалось, эпизод страшных испытаний, обрушившихся на Сибирскую Республику.
И началась охота. На стенах домов появились надписи: «Убей и‑чу» Добровольцы из «дружин очистки» помогали прочесывать городские кварталы, не пропуская ни одного сарая, чердака и подвала. Пойманных Истребителей Чудовищ грузили в фургоны и увозили незнамо куда.
Даже жандармы (те, на кого удалось выйти) не имели ни малейшего представления, куда отправляли наших – то ли в новые, засекреченные остроги, то ли на тайную ликвидацию. Как бы то ни было, оттуда не возвращались.
Младший логик Алекса Чекмень вскоре остался самым старшим по званию в губернии. Мы вместе слушали курс в Академии боевой логики. Сидя в затерянной лесной сторожке, он принял командование жалкими остатками рати и издал указ о переходе всех поголовно и‑чу на нелегальное положение. Будь мы разведчиками в чужой стране, такое длительное перемогание называлось бы консервацией. Но ведь мы были у себя дома! Страшное время настало, немыслимое еще год, да что там год – всего месяц назад.
А затем и Чекменя выследили жандармские ищейки. Принял он свой последний бой в Соболином распадке и, как разнесла потом людская молва, вызвал на себя и окруживших его врагов огонь небесный, отчего загорелась окрестная тайга. Быть бы большому пожару, не затяни вскорости небосвод обложными тучами и не хлынь на землю настоящий потоп – словно небеса оплакивали пламенную кончину Чекменя…

Глава вторая
Серебряный браунинг

Инспектор Бобров третий год служил префектом славного города Туруханска – отправили его в почетную ссылку с видимостью повышения. Ранг и оклад его поистине генеральские, вот только населения в городе едва наберется десять тысяч и полицейских чинов в подчинении – кот наплакал.
У меня и в мыслях не было прятаться у старого знакомого – все вышло само собой.
Подлечившись, я сбежал из‑под навязчивой опеки Петра Перышкина и спешно покинул Нарымский уезд. Нельзя бесконечно подвергать смертельной опасности жизнь моего радушного хозяина и тех, кто ему помогал. Я ведь, как и остальные и‑чу, – смертник. Так что за любое содействие мне – бессрочная каторга.
Мне нужно было лечь на дно или непрерывно перемещаться по стране. Туруханск я выбрал в силу его удаленности от цивилизации и еще потому, что там полным‑полно ссыльных на поселении и каторжан, валящих вековую тайгу. В глубине души я, наверное, рассчитывал найти единомышленников, которым тоже нечего терять, сколотить боевую группу – и‑и‑и… Дальше боялся загадывать.
Я добирался до Туруханска в товарном вагоне – зарывшись в мешки с валенками. Служебные собаки дважды совались в мое прибежище, но унюхать меня, конечно, не смогли. С полицейскими собаками у и‑чу разговор короткий – беззвучно сказанное слово подчинения, и исступленно виляющий хвостом пес с радостью исполнит любой твой приказ.
Меня взяли из‑за сущего пустяка. После недельного «поста» я помирал с голоду и не удержался, почуяв сытный запах из вокзального буфета. Жажда моя и вовсе была нестерпимой. Купил пяток лоснящихся от жира беляшей, два стакана горячего чая с лимоном – и нос к носу столкнулся с полицейским патрулем, возникшим будто из воздуха.
Почему я не оглушил боевыми приемами эту троицу? Честно признаюсь: так ослабел от голода и жажды, что утратил способность сражаться. Я даже не смог как следует заговорить этих здоровенных дядек. Патрульные в растерянности потоптались передо мной с минуту и снова предложили мне предъявить паспорт.
Поддельных документов у меня не было, свои я показывать не стал и был задержан – до выяснения личности. Обычное дело: мало ли шляется беглых каторжан… Роняя слюну, я следил за перемещением моих драгоценных беляшей в бездонные полицейские глотки. Зато благородная ярость прочистила мне мозги, и, когда меня доставили в околоток, план действий был готов.
– Я – тайный агент господина префекта, – уверенным тоном заявил я околоточнику. – Личный агент. Мне нужно немедленно поговорить с ним по телефону. Если засвечусь – все насмарку. Не хочу, чтобы у вас были неприятности.
Тусклый немолодой околоточник явно не любил неприятности – скорый выход в отставку накладывает отпечаток и на внешность, и на характер старых служак.
– А если ты врешь? – с деланым равнодушием осведомился он. Сам же, скрипя плохо смазанными шестеренками, пытался просчитать в уме варианты.
– Тогда ваши костоломы на законных основаниях смогут пересчитать мне ребра. – Я весело улыбнулся и этак по‑приятельски ему подмигнул.
Дозвониться до самого оказалось делом непростым. Господин префект не любит, когда его беспокоят по пустякам. Господин помощник префекта готов решить все вопросы незамедлительно. А личных вопросов у господина префекта нет и быть не может…
Но околоточник был упрям и не желал сдаваться. Пенсия – она и мертвого из могилы подымет.
– Брысь! – вдруг ворвался в трубку раздраженный голос Боброва. (Это он шуганул помощника.) – Чем могу служить?! Только живенько!
– Господин префект! Докладывает околоточник Найденов. Ваш личный тайный агент задержан на вокзале. Вот уже трубку рвет из рук, – затараторил околоточник, поглядывая на меня.
– Агент? – недоверчиво переспросил префект. – Какая кличка? Впрочем… – В голосе его появился интерес. – Ну‑ка, пусть назовется.
Найденов передал мне трубку.
– Агент Милена на проводе, – бодро отрапортовал я.
Вынужденный говорить при полицейском, я из нашего общего с префектом прошлого выбрал такое имя, о котором знали только мы двое. И не ошибся – господин Бобров тотчас меня узнал.
– Оставайся на месте. Выезжаю. – И бросил трубку. Я повертел свою в руке, потом аккуратно опустил на рычаг.
– Что он сказал? – недовольный, что его не поставили в известность, спросил околоточник.
– Скоро будет.
У полицейского брови полезли вверх, и он осведомился совсем другим тоном:
– Чайку не желаете откушать?
– С удовольствием.
С тех пор как начал скрываться, я старался не думать, что сейчас происходит с Гильдией. Не гадать, кого из каменских и‑чу убивают или калечат в эту минуту. Ведь помочь Гильдии я не мог. Пока. Вот разве префект… Что, если с его помощью мне удастся связаться с Великими Логиками? Если, конечно, он согласится рискнуть. Или только позволит мне пересидеть в укромном месте денек‑другой, да так, чтоб носа не казал? А если и вовсе сдаст беглеца, обложенного со всех сторон и к тому же проклятого доброй половиной Истребителей Чудовищ?
Мы сидели в креслах в уютной гостиной, рядом с камином, сложенным из гранитных валунчиков. Сидели, протянув ноги к ровно гудящему, истово рвущемуся вверх, в дымоход, огню. Я захмелел от сытости, разомлел от тепла и боролся со сном, не желая обидеть расположенного поговорить хозяина.
Господин Бобров изменился со дня нашей последней встречи. Он стал совсем седой и даже пыльный какой‑то. Состарили его не столько годы, сколько мрачные думы.
– Вы были самым могучим кланом в стране, имели все мыслимые льготы и привилегии, но умудрились передраться и все просрать. Ныне вы малочисленны, гонимы. Народ никогда не жаловал Гильдию – из‑за великой гордыни и богатства и‑чу, из‑за своих собственных дурацких суеверий. Но прежде он хотя бы вас боялся и уважал. А теперь он вас ненавидит. – Лицо господина Боброва было мрачно, сходящиеся к переносице брови нахмурены, голос гневен. Он разошелся не на шутку. – По сути, вы предали мирян: надеясь на вас, они разучились сами справляться с чудовищами и, оставшись без защиты, умоются кровью…
Префект Бобров презрительно глянул на кофе, разбавленный отличным тифлисским коньяком, плеснул коньяка из графинчика в граненый стакан и выпил одним глотком. Распахнул на груди махровый фаньский халат – видно, бросило в жар.
– Вы обвиняете нас? – осведомился я.
– Да, обвиняю. Обвиняю от лица народа. Вы нарочно приманивали в Сибирь чудовищ, а может, тайно разводили их сами. В результате вы всегда при деле, всегда – на коне, вы незаменимы, вам достаются слава и богатство, а страна тем временем становится одним большим кладбищем, люди нищают, а казна скудеет. Скоро нам придется обречь на голодную смерть обитателей домов призрения, затем настанет черед детских приютов и земских больниц…
Я разозлился. Нет, я разъярился. Я много чего мог высказать в ответ этому чинодралу. Но я был гостем. Более того – укрываемым государственным преступником.
– Не знай я истинное положение вещей, мог бы вам поверить. Вы – демагог высшей марки, и место вам не здесь, в нищей провинции, а в Столице, на трибуне Государственной Думы. Хотя там вы затеряетесь в толпе себе подобных, ведь в Думе болтунов пруд пруди.
Господин Бобров захохотал. Хохот был гомерический, но не заразный. Лично мне было не до смеха. Я сидел нахохлившись и ждал объяснений.
– Я тебя поймал! – вымолвил он, хохоча. – Купился, купился! Ну признайся! Хоть раз в жизни… – Префект подавился воздухом.
– Ладно, признаюсь. Поверил. Я нынче готов поверить чему угодно.
– Извини, – отдышавшись, префект сменил тон. – Не сообразил. Думал, разомлел, расслабился – сможешь понять юмор. А ты сейчас не в том настроении. Прости… Но в каждой шутке, как известно, есть доля истины. Я тебе чуть ли не дословно воспроизвел речь, которую на днях закатил с балкона комендатуры новый генерал‑губернатор Туруханского края Фаддей Мухин. И представь себе, народ ему рукоплескал. Так что делай выводы.
– Чего уж теперь… когда Гильдия разгромлена?
– Крысы заставили кошек истреблять друг друга. – Господин Бобров зажег папиросу и с удовольствием посасывал мундштук.
– Или крысиный король.
В эти минуты мне казалось, что враждебный мир, который остался за стенами неказистого двухэтажного каменного дома, перестал существовать. Мы и гостиная Боброва – эти кресла, коньяк, горящий камин – и есть мир, средоточие порядка и довольства.
– Или король, – повторил хозяин. – Я всегда думал, что дьявол, демон зла, царь Кощей – это сказочные персонажи. Так ты полагаешь, авторы сказок пытались нащупать истину? – Господин Бобров почесал в затылке, потом в очередной раз капнул себе в кофе коньяка, – по‑моему, в чашке эти напитки уже окончательно поменялись ролями, и суммарный градус был под сорок.
– По крайней мере, я уверен: есть некая первопричина, столкнувшая с горы камешек, который дал начало лавине. Нечто вполне материальное, подчиняющееся законам логики. Оно до сих пор управляет процессом. Эти чудовища, имя которым легион, рождаются не абы как, а строго циклично. Выявлены вековые закономерности – и в географическом их распределении, и в смене отдельных волн, их взаимоотношениях… Мы же боремся со следствиями, когда нужно искать рассадник нечисти. Это путь слепцов, мы обречены на поражение. В Сибири мы и наблюдаем сейчас закономерный финал проигранной партии. Рано или поздно Гильдия погибнет повсеместно…
– Да ты, я вижу, оптимист. – Префект загасил недокуренную папиросу о край серебряной пепельницы‑рыбки и – без удовольствия, словно по инерции, – отхлебнул кофейного коньяку. – С таким настроением впору топиться.
– Я хочу сделать нашу гибель ненапрасной. Я должен найти «логово» и выжечь его дотла. Вот и все.
– Благородный замысел. Выходит, Игорь Федорович Пришвин сделает то, что оказалось не под силу гениям логической мысли и тысячам идеальных бойцов. – Бобров безрадостно усмехнулся. – Не много на себя взвалил? Утащишь ли воз? Или это он тебя – под гору?
Я промолчал. Девяносто девять шансов из ста за то, что ничегошеньки у меня не выйдет и я только ускорю свою и без того неизбежную погибель.
– Есть еще вопросы, которые я хотел тебе задать. Без ответов на них картина будет неполной. А ты – уж коли решился на великие подвиги – должен знать все.
– Валяйте, – мрачно уронил я. Чувствовал: ничего мало‑мальски приятного не услышу.
– Сначала вопрос запрещенный. Запрещенный в силу самозапрета, который наложило на эту тему человечество. Уж больно тревожно…
Я демонстративно зевнул, обнажив два ряда белоснежных зубов – непременный атрибут любого и‑чу, за исключением тех, кому жандармы успели съездить в челюсть прикладом али кованым сапогом.
– Так мне и надо, старому болтуну… – чуть веселее усмехнулся префект. Допил коньяк, аккуратно поставил чашку на пол и осведомился: – Тебе не кажется, любезный Игорь Федорович, что технический прогресс после Мировой войны остановился?
– То есть? – Я ждал от хозяина совсем другого. – Еще раз, пожалуйста.
– В ходе промышленной революции техника начала стремительно развиваться. В Европе, Индеане и даже на Востоке. Во время войны она сделала огромный рывок. Появились бро‑неходы и скоростные, компактные моторы; аэропланы и дирижабли пришли на смену рыдванам, разваливающимся в воздухе; повсеместно распространилась эфирная и проводная связь; окончательно восторжествовало электричество, утеснив посрамленный пар. Список длинен. А что было потом? Назови хоть одно новшество, появившееся за последние тридцать лет. – Бобров остановил на мне пристальный взгляд и словно в выражении моего лица искал ответ на вопрос.
Я напряг извилины. Пулеметы были еще до войны. Автоматы – ближе к ее концу. Дизель… Мартен… Динамит… Было, было, было. Как назло, на ум ничего не шло.
– Сдаюсь.
– Вот видишь… Твое подсознание изо всех сил сопротивляется, не хочет воспринять очевидный факт, и потому сознание глядит в упор и ничегошеньки не видит. Нет, дело здесь нечисто…
Господин Бобров встал из кресла, с кряхтением разогнул спину. Поворошил чугунной кочергой угли в камине, подняв облако оранжевых искр. Подкинул два сосновых полешка, вернул кочергу на место и, снова усевшись в кресло, продолжил:
– Итак, все остановилось – на полном скаку, но без какой‑либо пандемии, природного катаклизма, мировой резни. И как раз в это время возник и покатился на нас очередной вал чудовищ. Есть ли тут связь?
– Никогда не задумывался, – протянул я и замолк на минуту. – Интересно, а чем же тогда занимались все эти годы наши прославленные изобретатели? Головастые инженеры, которых тьма‑тьмущая?
– Хороший вопрос. – Префект прищурился. – Я наводил справки. Большинство сибирских изобретателей по тем или иным причинам бросили свое занятие. Кто перешел на хорошо оплачиваемую работу в фабричную контору, кто купил дом и уехал в деревню. Примерно треть умерли по естественным причинам. Кто‑то погиб под колесами или утонул в реке. Но таких не слишком много. Словом, в каждом конкретном случае не подкопаешься, а если собрать воедино… – Развел руками. – То‑то и оно… Мы солидарно помолчали, обдумывая сказанное, потом тяжко вздохнули – почти в унисон.
– Сергей Михайлович, вы еще что‑то хотели мне сказать?
– Да‑м, – буркнул префект, искоса глянул на меня, словно оценивая, выдержит ли конь новую поклажу. – Вот тебе еще вопросик. Не кажется тебе, любезный Игорь Федорович, что в Гильдии к началу каменских событий стояло под ружьем по крайней мере в три раза больше бойцов, чем нужно для борьбы с чудовищами? Ты был среди тех, кто сражался не покладая рук. А остальные чем занимались?
Я закусил губу.
– Теперь, после разгрома, что‑либо выяснить нелегко. Гложущая тебя мысль помешает выжить. По сути, это удар ниже пояса. Однако и промолчать я не мог. Вряд ли мы встретимся еще раз; не хочется уносить свое знание в могилу. Вдруг оно тебе пригодится?
Я не удивился его похоронным настроениям – не до того было. Первый удар – пыльной подушкой по голове. Второй удар – под дых. Не много ли на ночь глядя?
– Хочешь, еще тебя огорчу, а может, напротив – обрадую? – Бобров вопросительно поднял брови, перебирая пальцами правой руки, словно играл на невидимом струнном инструменте.
– Добивайте. – Я махнул рукой.
– Ко мне поступает много разнообразных сведений – стараюсь быть в курсе всего, что творится в стране нашей огромной. Изредка удается кое‑что для нее сделать. Единственно этим и счастлив… Порой секреты даже из‑под семи заговоренных замков просачиваются на свет божий. Голову на отсечение не дам, но очень похоже на правду…
– Что жилы тянете, Сергей Михайлович? Нравится небось?
Префект смутился на мгновение – вернее, для приличия сделал вид. И продолжил:
– По всему выходит, что обе ваши Армии, любезный Игорь Федорович, на самом деле были созданы не и‑чу, а кем‑то еще.
Я разинул рот.
– То бишь первый камешек с горы столкнули не вы, славные и‑чу, – уточнил Бобров. – Армия Белого Солнца, насколько знаю, создавалась в ответ на формирование вражеской, готовящейся нанести удар Армии Белого Меча. Но ведь Армия Белого Меча делала то же самое. И каждая сторона была уверена, что идет на вынужденный шаг, только отвечает на вызов. Я знаю абсолютно точно: обе Армии возникли в один день. Удивительное совпадение, не так ли?
«А ведь сведения о противнике к нам поступали из надежных источников», – подумал я, как будто уже ему поверил.
– Как ни прискорбно, приходится констатировать: вас, блистательных воинов и мудрых логиков, провели как детей, стравили, столкнули лбами. Кое‑какие доказательства я смогу представить – копии свидетельских показаний, рапортов наружки. – Префект глянул на меня с подозрением и ответил на незаданный вопрос: – И пыточные признания имеются – как же без них?..
Господин Бобров иссяк. Молчал и я, переваривая услышанное. Спорить, с пеной у рта доказывая его неправоту, не было сил. Согласиться, сдавшись без борьбы, я тоже не мог. Выдвинутая префектом гипотеза, если принять ее на веру, требовала переосмыслить все, что происходило в стране за последние годы. Надо было решать эту безумную головоломку в то самое время, когда передо мной стоит одна‑единственная задача – выжить.
– А теперь пошли спать – утро вечера мудренее, – убедившись, что ответа от меня не дождешься, произнес хозяин дома.
Я встал и покорно побрел в комнату для гостей. Завтра поговорим, все – завтра.
Дом префекта полиции Туруханской губернии Сергея Михайловича Боброва был окружен тройным кольцом жандармов. Штурмовать не спешили. Сдаться не предлагали. Стояли молча и кого‑то или чего‑то ждали. Так что у Боброва было время привести дела в порядок. Может быть, ради этого они и ждали? Значит, компрометирующие бумаги ни в коем разе не должны всплыть при обыске.
Префекта почему‑то больше всего интересовало, кто именно настучал: слуга, шофер или садовник? Собственная судьба его будто и не заботила. Я же ломал голову, как сделать вид, будто Бобров ни при чем. Либо я взял его в заложники, либо он приютил меня по старой дружбе, не зная, что я – беглый и‑чу. Хотя это звучит смешно…
А Сергей Михайлович Бобров ни капельки не хотел мне помочь – метался по дому, рылся в шкафах, в ящиках бюро, бросал в камин папки с делами, записные книжки и фотографии.
– Я выйду и сдамся. – Я поймал хозяина за локоть и силой остановил его бег. – Убивать скорее всего не станут. Вас бы отмазать… Давайте сделаем так: я приставлю ствол к вашему виску и мы выйдем на крыльцо вместе.
– И они радостно прикажут снайперам расстрелять нас обоих, – с готовностью подхватил префект. – Губернаторская свита давно на меня зуб точит. Только подставь‑ся… Повод искали, чтоб избавиться, – не нашли. А сейчас повод прекрасный. Лучше не бывает. Так что со мной все ясно. Тебя бы спасти… И ведь подземный ход в доме есть, да только на том конце дозор поставлен – я уже проверил. Со всех сторон обложили – хорошо подготовились, мерзавцы!
– Тогда дайте мне оружие. Я попытаюсь прорваться. Они кинутся за мной, а вы рванете по подземному ходу.
– Дурачок… – Бобров отечески потрепал меня по щеке. – Они ведь не тебя ловят, а меня. И живым я им не дамся, – странным голосом добавил он.
Префект подошел к письменному столу, вынул из ящика серебряный браунинг с платиновыми накладками на рукояти и именной гравировкой.
– Не надо! – закричал я. Да не послушает он меня… – Стыдно так легко сдаваться. – Я не знал, что еще сказать.
– Насрать мне на твои правила! – рявкнул префект и сунул короткий ствол себе в рот.
– Не сметь!!!
Раздался выстрел.

Глава третья
Глоток воздуха

Ночнухи прыгают на людей с потолка. Только безлунной ночью, в кромешной тьме они могут подобраться к жилью и, проникнув внутрь через печную трубу или чердак, напасть на спящих. А потому никогда еще Каменск не был освещен так сильно. Население быстро усвоило урок. И теперь все от мала до велика, не жалея электричества, свечей и дров, учились спать при ярком свете или не спать ночью вовсе.
Днем жизнь в большинстве домов замирала. Ночью же это была не жизнь, а лихорадочная активность. Чего только не творили под ее покровом перепуганные горожане!.. Волна бессмысленных, порой чудовищно жестоких преступлений захлестнула Каменск. Найти виновных не составляло труда – одни, очнувшись поутру, ужасались содеянному и являлись с повинной, другие хоть и не шли сдаваться, но и бежать не бежали – некуда. Кто‑то вешался или травился, боясь суда и тюрьмы. Иные дожидались городовых, напившись до поросячьего визга или с головой зарывшись в подушки.
Ночнухи высасывали ментальную энергию человека, питаясь нашими мыслями и чувствами. И жертвы их в одночасье становились безмозглыми растениями. Человеческое «я» умирало. «Новорожденных» нужно было учить с нуля, с белого листа – как малых детей, учить всему, что должен знать и уметь человек, заново формировать их личность.
Взрослым учиться гораздо труднее, чем детям, но зато тело многое помнит, готовые рефлексы сидят в спинном мозге, мышцах и жилах, и потому физические умения восстанавливаются довольно быстро. Хуже с интеллектом. Ни одна жертва ночнух не сможет вернуть утраченные умственные способности – тем паче талант.
Убить ночнух не так трудно, если сумеешь выследить. Достаточно обычной разрывной пули – в голову или грудь.
Фосфорные шашки – конечно, страшный дефицит, но ради такого дела из Столицы прислали целый вагон. С шашками на ночнух мог охотиться обычный солдат, если, конечно, у него крепкие нервы, здоровые глаза и хорошие черные очки. Чудовища на долгих полминуты слепли от вспышки, и тогда их можно было брать голыми руками.
Но выследить ночнуху нелегко. Очень долго, несмотря на все усилия армии и полиции, не удавалось убить ни одной ночнухи. Не было у мирян бесценного опыта и‑чу, да и откуда ему взяться? Потом все же застрелили десяток чудовищ – это капля в море. А трупы ночнух за считанные секунды превращались в чернильный порошок с сильным запахом миндаля – даже нечего было предъявить начальству.
Откуда ночнухи пришли в наши края и почему выбрали для своего вторжения именно это время? Бог весть. На то она и нечисть, чтобы образовываться небиологическим путем и кочевать по материку гигантскими скачками: только что хозяйничала за тридевять земель – в Кандагаре или Керманшахе, и вот уже прет изо всех щелей в Нижних Порогах и Усть‑Лебяжинске.
В синских летописях имеются упоминания о похожих существах. Древние мудрецы называли их «предвестницы». Предвестницы чего? Еще большего зла? Доселе сибирские логики полагали, что это всего лишь легенды, хотя синские и‑чу были уверены в обратном.
Якобы ночнухи появлялись в Ойкумене дважды, и оба раза накануне нового тысячелетия. Они принимали участие – наряду с другими чудовищами – в очередной репетиции Конца Света. Впрочем, для очень и очень многих людей встреча с ночнухами заканчивалась именно концом света. На человека действительно обрушивалась тьма – тьма безмыслия и беспамятства.
Ночнухи обладали свойством, присущим всякой нечисти и нежити, – неистребимостью. Изничтоженные до последней особи, казалось, сгинувшие с лица земли чудовища через многие десятилетия и даже века вдруг возрождались. Будто прорастали из дремавших до поры до времени спор и, обретя новые органы убийства, опять обрушивались на человечество.
Если на кого и похожа нечисть в нашем живом мире – так это на грибы. Собрав плодовые тела, мы мало затрагиваем грибницу. Но, даже тщательно вытоптав ее, выкорчевав лес, который дает ей приют, мы не сможем истребить грибницу до конца. Пережив тяжелые времена, продремав несколько поколений, она дожидается, когда на вырубках поднимутся новые деревья, и прорастает, накапливает жизненные соки, набирается сил. И вот уже вновь неудержимо лезут из земли разноцветные круглые шляпки…
По Каменску протягивали все новые и новые провода, чтобы яркие лампы осветили каждый проулок, сквер, подворотню. Из соседних губерний в город шли эшелоны с катушками кабеля, фонарями, керосином и соляркой. Бригады электромонтеров и добровольцы валились с ног.
На какое‑то время это спасло положение – ночнухи отступили в пригороды, в соседние леса. Но вечно жить при надрывной работе электрической станции невозможно. Запасы топлива ограничены. Кондовую сибирскую зиму с трескучими морозами под сорок Каменску будет не перезимовать.
Чем дольше продлится вторжение, тем сильнее в народе недовольство властями. А там и бунт не за горами. При этом недавно назначенный генерал‑губернатор Трофим Чепалов, по кличке Хан, страшился своего народа больше, чем любых чудовищ.
Ночнухи же не собирались далеко уходить от бушующего огнями Каменска. Словно зная ситуацию с топливом, они «доедали» не успевшее удрать в город население близлежащих деревень и ждали, когда истощится сделанный на долгие морозные месяцы запас.
Недалек был час, когда в ход пойдут стратегические армейские резервы, – городские хранилища мазута и угля выметены подчистую, а эшелоны с углем и дровами приходят слишком редко. К тому же зимой им предстоит пробиваться сквозь снежные заносы. Но главное – соседи вовсе не желают делиться, боясь появления ночнух у себя.
Губернские власти наконец расписались в собственном бессилии и объявили осадное положение. К тому времени, когда они решили идти на поклон к уцелевшим Истребителям Чудовищ, Каменск бурлил вовсю. Терпение народное истощилось. Стены домов, где прежде были намалеваны призывы покончить с и‑чу, теперь испещряли надписи: «Спасите нас!», «Убейте ночнух!» и даже «Долой Хана!».
В городе нас оставалась ровно дюжина. Всех и‑чу содержали в казематах Баргузинского бастиона крепости святого Георгия Победоносца. Сидели мы в одиночках, перестукиваться не могли, потому что в стенах бастиона была создана изумительная акустическая система, – звуки отводились точнехонько в специальные слуховые закутки в кабинете начальника тюрьмы. Безымянный заключенный, которому пообещали свободу, творчески развил идеи ромейского театрального архитектора Паоло Паолини. А когда бастион был перестроен под тюрьму, заключенный сгинул в крепостных подвалах вместе со своим секретом.
После ареста в доме Боброва меня пару недель продержали в туруханском остроге, а затем перевезли сюда. Видно, собирали подходящую компанию для открытого политического процесса. И только нашествие ночнух помешало начать процесс в день рождения Ермака Тимофеевича – самый любимый народом государственный праздник.
И вот сижу я здесь третий месяц, пишу дневник, зашифрованный моим личным, никому на белом свете не известным кодом. Каждый вечер перед отбоем надзиратель забирает написанное мною за день – то ли для дешифровки, то ли в печку. И порой мне кажется: будет так идти год за годом – до самой смерти.
Сижу и конца моему сидению не видно, ведь обвинение мне до сих пор не предъявлено. Но однажды вместо положенного завтрака, состоящего из чечевичной похлебки и куска хлеба, приходит ко мне в камеру вице в скромном сером мундире с «терновыми веточками» министерства юстиции в петлицах.
Вице‑губернатор Артамон Ивлев похож на грызуна: маленькие глазки, низкий лоб, бесцветные брови и ресницы, подвижный, длинный нос, тонкие, почти незаметные губы, гладкая, мучного цвета кожа, сизые, прилизанные волосенки, стесанный подбородок. Картину портил только умный, пронзительный взгляд. И становилось страшно от мысли: что будет с человечеством, если крысы обретут разум?
Ивлев поздоровался, поддернул брюки, сел на принесенный надзирателем табурет и не спеша обрисовал мне сложившуюся ситуацию. Он выдержал внушительную паузу, очевидно рассчитывая, что меня проймет до самого нутра, а потом призвал спасти этот прекрасный город, на время позабыв о вражде и обидах.
– Предлагаю заключить сделку, – молча выслушав вице‑губернатора, негромко произнес я. – Договор должен касаться всех двенадцати пленников. Без моего согласия никто из и‑чу с вами дела иметь не будет. Это я вам гарантирую.
Похоже, он мне верил.
– Конкретней! – буркнул господин Ивлев. Его миссия была ему поперек горла. Как ни посмотри, впереди маячат сплошные неприятности. Откажись я – Хан по головке не погладит. Натвори мы чего во время операции – опять же Ивлев будет виноват.
– Амнистию просить не буду – бесполезно, – разогнул я первый палец из сжатой в кулак пятерни. – Денег нам не надо. Тем более здесь. Тем более от вас – то есть награбленных у народа. – Второй палец пошел в дело – вернее, вышел из него.
– Короче! – пробурчал Ивлев.
– Скоро дело делается, да не скоро сказка сказывается, – произнес я издевательски, да еще голосом Временного Правителя Сёмина‑Ворчалова.
Потом мне рассказали, что старик почил в бозе за три дня до этого разговора. Временный Правитель лишь чуть‑чуть не дожил до подготовленного сибирской гвардией дворцового переворота. Той самой гвардией, чьи бронированные дивизии снискали славу на полях Мировой, затем были расформированы, а личный состав спешен и сослан в дальние гарнизоны.
Действия заговорщиков были столь тщательно законспирированы, что Корпус Охраны так ничего и не узнал. Корпус Охраны, в руках которого находятся сейчас все реальные рычаги власти в стране, располагал лишь смутными слухами о растущем недовольстве в армии. Другое дело, что жандармы теперь всегда наготове.
Но Временный Правитель умер. И потому обе эти могучие силы застыли в ожидании дальнейших событий, не зная, как им поступить. Кто из сибирских политиков или партий рискнет и попытается взять бразды правления? В какие альянсы и контр‑альянсы войдут претенденты? Какая будет международная обстановка? Чего ждать от чудовищ, а чего от ушедших в глубокое подполье и‑чу?
Ивлев метал взглядом молнии. Он был убежден: пользуясь случаем, я вздумал над ним поиздеваться. И для меня было столь же ясно: мой собеседник выждет и непременно найдет возможность на мне отыграться.
Я продолжил:
– Господин генерал‑губернатор подпишет соглашение и зачитает его по «тарелке». Заключенным в крепость и‑чу отныне предоставляется пожизненное право сражаться с чудовищами, атакующими сибирскую землю. Мы приступаем к работе тотчас после первого их обнаружения на территории Каменской губернии.
У Ивлева глаза полезли на лоб.
– Зачем вам это нужно?
Я хотел было ответить: «Не твое собачье дело!» – но передумал.
– Пусть народ знает, кто на самом деле ратует за него. Тогда он сможет решить…
– Быдло никогда и ничего не решает, – процедил сквозь зубы вице, и лицо его на миг превратилось в крысиную мордочку. – Сколько можно питаться иллюзиями?
– Порой даже пирамида переворачивается вниз вершиной, а вода на огне замерзает.
– Ваше право – мечтать! – раздраженно махнул рукой Ивлев. – Мое дело – довести информацию до генерал‑губернатора. Барская воля… – Поднявшись с тюремного табурета, он подошел к двери, стукнул кулаком и, как только она открылась, выскользнул в коридор.
Обитали ночнухи в тайге вокруг Каменска, облюбовав себе вершины вековых елей и лиственниц. Сосну они почему‑то не жаловали. Не имея корма, чудовища медленно худели, слабели. Но гораздо скорее они теряли осторожность и выходили на охоту еще в сумерках, не покидая пригороды до самого рассвета. Голод – сильнее страха, жажда – сильнее боли…
Теперь они охотились с закрытыми глазами, с помощью одного лишь внутреннего зрения; отдельные особи начали приспосабливаться к свету. Естественный отбор перешел на галоп. Так что защититься от ночнух становилось все труднее.
Было раннее утро. Через город мы проехали в армейских бронемоторах. Беззлобно покрикивая, нас выгрузили на лесной опушке и под усиленным конвоем повели в сосновый бор. Солнце быстро поднималось к верхушкам деревьев – вот‑вот вырвется из‑за их высокого частокола и «зажжет» лес.
А пока разрозненные, негреющие, но ослепительные лучи пробивались сквозь разрывы в кронах и лупили по отвыкшим от яркого света глазам. Лес просыпался. Одна за другой вступали в тревожную перекличку оставшиеся зимовать птицы. Выводил дробь на сухом стволе неутомимый дятел. Пронзительно скрипели на ветру сцепившиеся верхушками сосенки – словно криком кричали.
После тюремной темноты и духоты мы едва держались на ногах, ослепленные солнцем и опьяненные воздухом, который был напитан лесными ароматами. Начальник конвоя, сформированного из солдат комендантской роты, жандармский ротмистр Строев оглядел нас скептически. Он не верил, что эти задохлики сумеют спасти город от безжалостного врага, перед которым спасовала и многотысячная полиция, и целая армейская дивизия, введенная в Каменск по личному приказу Хана.
Солдаты тем временем принялись рубить сухие сосенки, разбивать лагерь, ведь мы проведем под пологом леса не только день, но и целую ночь.
Мы постепенно привыкли к яркому свету, глаза перестали слезиться, и можно было толком осмотреться. Тонкие сосны с красновато‑бурой корой высились вокруг, изо всех сил тянулись к солнцу, поднимаясь на двадцать саженей и лишь на самом верху образуя пучок веток – куцую крону. У их подножия росли вперемешку голые кустики черничника и заросли вереска, местами обнажая ярко‑зеленые пятна мха и голубовато‑серые – лишайника.
Островок бора окружали темные ельники. Чудовища, почуяв нас, должны спуститься с деревьев. Тут‑то и начнется схватка. Ночнухи в поисках добычи могут за считанные часы преодолеть десятки верст. Мы выманим их на себя – всю нежить, собравшуюся вокруг Каменска, и покончим с нею разом.
В худшем случае погибнем и мы, и конвой. Невелика потеря, рассудил генерал‑губернатор и дал добро, черканув размашисто на топографической карте с красным кружком и синими стрелочками: «Утверждаю. Трофим Чепалов».
Эта «загородная прогулка» запомнилась мне надолго.
Мы напропалую шутили и громко смеялись, пели песни, и мало‑помалу это настроение передалось солдатам. Мы словно бы перенеслись в свое бойскаутское детство с летними лагерями в таежной глуши, долгими походами по непролазью и обязательными ночевками в лесу – шумными, слегка бестолковыми, не обходившимися без розыгрышей, а порой и жестоких шуток.
Солдаты нарубили лапника, разожгли костры и кашеварили помаленьку. Дымок и аппетитные запахи витали над лесом, смешиваясь с ароматом мокрого мха и сосновой коры. Заправлял всем старшина конвоя – толстый фельдфебель с лихо закрученными усами. В обед нас потчевали супом из тушенки и гречневой кашей со свиными шкварками. На десерт был настоящий армейский компот из сухофруктов – голубая мечта каждого заключенного.
Мы были чересчур веселы, и ротмистр с подозрением посматривал на расшумевшихся арестантов. Очень ему хотелось притушить наше веселье, но за весь день он ни разу не накинулся на и‑чу. Уже в сумерках ротмистр подошел ко мне и, зачем‑то козырнув, буркнул:
– Чему радуетесь?
– Ночнух приманиваем. Согласно плану господина генерал‑губернатора.
Нас действительно обязали как можно больше шуметь, чтобы ни одна, даже самая глухая, ночнуха нас не прозевала. Ротмистр с сомнением покачал головой и отошел.
Руки и ноги наши были свободны. Вряд ли сторожившие нас солдаты смогли бы оказать серьезное сопротивление, но мы не собирались давать деру. Знали, что существует второе, гораздо более серьезное кольцо окружения, хотя извне до нас не доносилось ни звука.
Заградительный отряд состоял из эскадрона отборных полевых жандармов, роты безжалостных и умелых байкальских пластунов и батареи реактивных бомбометов из личного резерва Хана. Ротмистр Строев предупредил меня, что при малейшем непорядке в нашем лагере, при первом подозрительном движении зафадотрядчики откроют шквальный огонь из десяти станковых пулеметов «саблин», не разбирая, кто свой, кто чужой. Лес забросают бомбами, а потом вычистят по всем правилам борьбы с партизанами.
Конечно, он хотел нас припугнуть. Мы слишком нужны губернатору, чтобы убивать прежде времени.
И‑чу, если он трезв и психически здоров, не склонен к самоубийству. И потому мы вели себя смирно – в полном соответствии с заключенной сделкой.
Дело шло к ночи. Чем ниже опускалось солнце, тем мрачнее я становился. С грустью я смотрел на моих ребят, сознавая, какой грех им вскоре придется взять на душу. Грустно мне было глядеть и на беззаботно болтающих, покуривающих на биваке солдатиков. Похоже, они совсем перестали нас бояться, с нами им не страшны были и ноч‑нухи. Именно сейчас, впервые за много недель, они избавились от фызущего их страха.
– Что случилось, Игорь? – почувствовав мое настроение, подошел старший ловец Сергей Каргин, занявшийся было сбором сухих веток для выгоревшего костра. Он был вторым по старшинству в нашем отряде и, приключись что со мной, должен возглавить ребят.
– Пока ничего. Но случится… – Я дал понять, что этот разговор не предназначен для посторонних ушей.
– Что от нас требуется? – спросил он одними губами.
– Задавить в себе жалость, – беззвучно ответил я.
Порой мне казалось, что ротмистр Строев догадывается о том, что произойдет в бору под покровом ночи. Он вдруг начинал метаться по лагерю, раза два бегал в заградотряд, о чем‑то говорил с его командиром, сутулым полковником в мышиного цвета кавалерийской шинели. Они выходили на «ничейную» поляну, чтоб не слышали ни свои, ни чужие, и я хорошенько разглядел полковника. Ротмистр возвращался успокоенный, но спустя полчаса снова впадал в панику.
«Бедняга… Он не знает, что уже приговорен. При любом раскладе, – вдруг резанула мысль. – Почему я сразу не сообразил? Если мы погибнем, то и конвою не жить. Если же перебьем ночнух – и нас, и конвой выкосят из пулеметов. Живых приказано из леса не выпускать».
Не знаю, что сделают потом с заградотрядом, но нам, свидетелям «ханского» позора, и солдатикам, свидетелям нашей победы, не жить. Все заслуги припишут гению и личной доблести Хана. Это уже вошло в привычку, и пора превратить ее в хорошую традицию. Кто спросит с него за нашу смерть? Даже если о нас вспомнят, всегда можно списать потери на царившую темноту и возникшую панику. Перетрухали жандармы с пластунами, померещилось: ночнухи на них прут – они и давай стрелять…
Солнце опустилось за черный частокол елей. Чернильные тучки испятнали полыхающие бордовым пламенем небеса. Скоро… Уже скоро… Раскочегаренные солдатами костры пылали, ярко освещая пятачок бора с отливающими красным сосновыми стволами. Конвойные то и дело кидались к кучам хвороста и выбегали из мрака с мокроватыми охапками. Они были готовы поддерживать яростный огонь до самого рассвета.
– Пора! – громко, чтоб было слышно охране, объявил я, и парни начали раскладывать на земле боевые амулеты – строго по границе начертанного мною круга.
Амулетов было много – целых пять мешков, и каждый из них в отдельности не имел никакой силы. Это были своего рода обломки букв, из которых нам предстояло выстроить убийственное заклинание. По завершении логической процедуры мы должны будем войти внутрь круга, обретя защиту от нападения ночнух, солдаты же останутся снаружи…
– Никого внутрь не пускать! – таков был мой категорический приказ.
Заклинание возникло на влажной хвое – идеально ровный круг, состоящий из семисот семидесяти семи амулетов. «Буквы» светились неровно, помаргивали. И мне казалось, что это вспыхивают в глазах скопившихся поблизости ночнух отблески огня.
– Погасить костры!!! – рявкнул я, так что услышали в заградотряде.
Никто из конвойных и не думал выполнять мой приказ. Они как заведенные продолжали таскать хворост к кострам.
– Ротмистр! – гаркнул я, выискивая взглядом знакомую, обманчиво неуклюжую фигуру. – Извольте распорядиться!
Строев беззвучно возник из‑за деревьев в трех шагах от меня. Из него бы мог выйти хороший охотник. На лице ротмистра царила сумятица чувств.
– Нас ведь сожрут в темноте, – тихо, чтобы не услышали подчиненные, произнес он.
– Положитесь на нас. Мы – в равном положении, – не моргнув глазом соврал я. – Все равно другого способа покончить с ночнухами нет.
Ротмистр молчал, наклонив голову и шумно дыша, топтался на месте, вцепившись рукой в эфес шашки.
– Вы получили личный приказ генерал‑губернатора. Козырнули – и кру‑у‑угом марш. Ну и как вы собираетесь его выполнять? Позовите полковника. Может быть, он разъяснит вам ситуацию, если я не в силах.
Строев, будто контуженный, замотал головой, потом крутанулся на пятках и, рванувшись за деревья, взревел бешеным от отчаяния голосом:
– Ро‑о‑ота!!! Слушай мою команду! Заливай огонь! Оцепеневшие на миг солдаты бросились выполнять приказ. Они выливали в огонь воду и остатки супа, растаскивали и затаптывали горящие ветви. Пар шипел, клубами поднимаясь вверх. Солдаты выдергивали вереск и черничник и, набрав полные пригоршни мокрого мха, бежали к кострам.
– Котелки! Идиоты! – рявкнул ротмистр. – Носите котелками!
И они хватали котелки, из которых не так давно уминали наваристый супец и сытную гречку, бежали за мхом, спотыкались о корни, хватались за сосновые стволы или падали на живот, скользя по влажной хвое…
Когда в бору воцарился мрак, я вдруг почувствовал, что им полным‑полна и моя душа. Вот‑вот перельется через край. Окружающий мир исчез, оборвался в никуда. Только филин проухал где‑то вдалеке, и все смолкло, словно кончилось Время. Я едва различал лица своих бойцов. Сгрудившиеся неподалеку солдаты представлялись мне темной кучей, чем‑то неживым, небывшим – так, наверное, мне будет легче.
– Именем Солнечного Диска, священным именем Негасимого Пламени, тайным именем Животворного Света – властелина Вселенной… – Стоя на огромном трухлявом пне в центре круга и воздев руки, взывал я к ритуальным символам огнепоклонников – непостижимым силам мироздания, которые то ли есть, то ли нет. Сейчас мне было все равно, что говорить, – я дурил голову ротмистру и его людям. – Заклинаю Царицу Ночь отступить! Демоны твои да рассеются как туман! Стражи твои да упокоятся в недрах земных! Силы твои да иссякнут!
Я вкладывал в свои слова так много логической энергии, что трудно было сохранить здравый смысл и не поверить моей игре. Даже и‑чу, открыв рты, застыли у подножия моего «постамента» и внимали этому бреду. Что уж говорить о забритых в солдаты темных крестьянах? Конвойные молча толпились вокруг нас, образовав рваное кольцо. Они словно впали в гипнотический транс, ничего не замечая вокруг. В смертельном ознобе они дрожали всем телом, лязгали зубами – так замерзают на лютом морозе выбравшиеся из ледяной купели.
Ротмистр Строев один мне не поверил. Вынул из кобуры револьвер, взвел курок и, стоя чуть в стороне, вращал головой – ждал нападения, а его пока не было.
Я почуял ночнух, когда они оказались всего в сотне шагов. Разглядеть их было невозможно, но в голове – сначала чуть слышно, потом все громче – стал раздаваться скрип несмазанных уключин. А еще я услыхал далекий шелест крыл – какой бывает лишь в логове тысяч летучих мышей. В горле застрял тугой ком, не пропуская воздух в легкие.
– Что с тобой, Игорь? – спросил Сергей Каргин.
– Еще мало… – Я едва мог говорить. – Зовите их… Пусть соберутся все…
Сердце стиснули две ледяные руки, пытаясь раздавить его, как скорлупу яйца, и этот захват не смог разорвать даже лучший самозаговор успокоения. Я стал медленно оседать на пень. Цепляясь за воздух, я наступил на гнилое место, нога до колена провалилась в недра пня, и я бы рухнул, переломив кость, не подхвати меня Каргин. «Что ты меня лапаешь, как барышню?» – хотел было сказать я, но не сумел разжать губ. И тут сердце отпустило. По телу от макушки до пят выступила испарина.
– Чего ждете?! Зовите их! – вновь овладел своим голосом и гаркнул я, все еще держась за Сергея. – Зовите, черт дери!!! Поздно будет!
Мои бойцы, сжав кулаки, начали мысленно призывать ночнух на их языке. И‑чу знают язык многих чудовищ, но далеко не всегда нам удается воспользоваться этим знанием. Часто мы не в силах произнести ни слова – слишком чужеродны они, слишком страшны. Иная нежить сразу чует, что это говорит враг, и тогда – ищи ветра в поле. Но сейчас изголодавшимся ночнухам было все равно, чей это зов. Главное – в бору их ждала пища. Корм. Дичь.
Ротмистр Строев, увидев мое падение с пня, окончательно уверился, что дело дрянь, и сунулся в круг. Парни не пустили его, встав грудью. Он напирал, натужно пыхтя, но пересилить их не смог. Ткнул в одного из и‑чу дулом револьвера. Тот не шелохнулся. И‑чу скорее умрут, чем нарушат мой приказ.
– В чем дело, Пришвин?! – взревел ротмистр. В пылу борьбы фуражка слетела у него с головы, и я увидел, что редкие волосы стоят дыбом.
Я чувствовал: он вот‑вот начнет стрелять. Конечно, Строева нетрудно выключить, но тогда придется иметь дело с конвоем. Будут потери. И потому я ответил ему с искренней злостью:
– Сейчас вы разрушите магический круг, и нас немедля сожрут – это вы понимаете?!
– Я тоже хочу!.. – Ротмистр подавился словами. Потом замолчал, не сразу решившись произнести: – Тоже хочу быть в круге!
– Поздно. Уже ничего нельзя менять.
Строев отступил на шаг, опустился на корточки, поднимая фуражку. Револьвер со взведенным курком по‑прежнему целил в нас.
– Случись что, – медленно пятясь, шептал ротмистр, – первая пуля – тебе. И еще несколько успею порешить. Так и знай…
– Буду иметь в виду.
Время шло. Ночнухи до сих пор не напали на конвой. Интересно, что сейчас творится в заградительном отряде? По крайней мере, пальбы не слышно. Я чувствовал, как ширится, уплотняется собравшееся вокруг нас облако абсолютной черноты.
«Чего ждете, пожиратели душ? – мысленно взывал я к ночнухам. – Подозреваете что‑то? Мозгов не хватит. Боитесь логического круга? Так мы его разорвем…» У меня все еще бывают озарения.
– Серега, – тихо позвал я Сергея Каргина, – дело есть…
Эта операция требовала железной выдержки, орлиной зоркости и молниеносной реакции. Три – в одном. Так не бывает. Придется разделить обязанности. Выдержка… Будем считать, она у меня есть. Зоркость, реакция… Тут нужны самые молодые.
Павел Жмурик был моложе всех остальных – только‑только из училища. К тому же хороший борец. На противника кидается, как очковая змея. Р‑раз – и уже «укусил». Лучший наш стрелок – Игнат Ковылин. Чемпион губернии по стрельбе в «бегущего кабана». Надо полагать, зрение у него отличное. Значит, решено…
Итак, круг размыкаю я сам. Каргин следит за ротмистром – чтобы не помешал. Ковылин наблюдает за конвойными. Как только начнут падать на землю – ни мгновением позже, – должен подать знак. И тогда боец с дурацкой фамилией Жмурик замкнет круг снова. Проще пареной репы…
Сергей подозвал ко мне Ковылина и Жмурика. Я сидел на этом чертовом пне. Парни остановились в полушаге. Лиц не видно, хоть глаза и привыкли к темноте. Что Игнат разглядит в этакой темнотище? Пусть бы луна показалась! Все против нас!..
– Слушаем, командир.
Пудрить мозги я парням не стал; сказал все как есть, – будь что будет. Игнат и Павел выслушали меня молча, затем произнесли в один голос:
– Мы готовы.
– Вот и ладушки.
Я нашел во мраке закрывающую «букву», вынул из нее один‑единственный амулет и отдал Павлу Жмурику. Тот с трепетом принял невзрачный кусочек камня, от которого зависела наша жизнь, положил на ладонь и присел на корточки. Игнат Ковылин стоял над ним, упершись взглядом в толпу солдат. Я тоже смотрел на нее, но, кроме единой темной груды, ничего не мог углядеть.
Итак, круг открыт. Напряжение нарастало. Мурашки забегали по моему загривку, незащищенной спине – я почувствовал чей‑то пронизывающий взгляд. Что ж вы не нападаете, твари?! Сколько можно нервы мотать? Неужто вы умнее нас, хоть и мозгов – чуть?
И вдруг – началось. Темная масса солдат задвигалась. Один из них повалился на землю. Выпавший из рук карабин с лязгом гвазданулся о походную кухню. Кто‑то вскрикнул от испуга, увидев, как падает товарищ. И тут завопили все разом. Началась беспорядочная стрельба.
– Вай! – крикнул Игнат Ковылин.
В тот же миг Павел Жмурик клюнул носом и повалился вперед, ложась грудью на «буквы». Звук выстрела не был слышен в какофонии звуков. Ротмистр черной тенью выскочил из‑за соседнего ствола, кинулся к нам. Почему он еще жив?!
– Закрывай! – кричал Каргин и тряс Жмурика за плечо. Он еще не понял, что парень мертв.
Строев вот‑вот ворвется в незамкнутый круг, сметая заклинание. Он палил и палил из револьвера. По счастью, мазал. Игнат Ковылин прыгнул навстречу жандарму – прямо под огонь. Ротмистров палец продолжал давить на курок, но патроны в барабане уже кончились. Двое здоровенных мужиков столкнулись в воздухе, рухнули на землю.
– Помоги! – рявкнул я Каргину.
И мы осторожно подняли Жмурика, ухватив его под мышки. Только бы не нарушить заклинание! Внесли покойника в центр круга. Я с трудом разжал его пальцы и взял амулет.
Того и гляди, мы станем такими же «растениями», как и конвойные, что ползают сейчас меж сосновых стволов. Надо немедленно замкнуть круг, но мне не сделать этого – пока Игнат цел. Сцепившись с ротмистром, он шебаршился на земле в сажени от границы круга. Я не могу оставить Ковылина на съедение ночнухам. Он спас всех нас полминуты назад!
Сергей Каргин кинулся к борющимся. Нагнулся и каркнул страшным голосом – хрипло, надсадно:
– Готовы! Оба!
Мы ждали его возвращения – я и еще восемь и‑чу, сгрудившихся за моей спиной. А Каргин распрямился, раскинул руки и замер над барахтающимися на мху телами. Это он прозевал ротмистра и теперь искупал свою вину.
– Сюда! – крикнул я в бешенстве. – Скорей!
– Закрывай, – глухо произнес Сергей Каргин и повалился на спину.
В тот же миг я поставил амулет на место. Алая искра пробежала по всем семистам семидесяти семи элементам заклинания – высвободилась остаточная логическая энергия. До чего же сильно заклинание!
Теперь я понял, отчего ночнухи не ворвались внутрь разомкнутого круга, – даже разомкнутый, он казался им опасен, хотя и не отпугивал от окружающего нас бора. Те из и‑чу, кто покинул круг, были обречены – лес кишел голодными чудовищами.
Я произнес слово, и буквы заклинания запылали голубым. С минуты на минуту заключенный в амулетах и вскипающий заряд выстрелит в зенит. И‑чу стояли, заткнув уши и открыв рты.
Столб голубого сияния вырвался из круга, устремившись ввысь, и растаял в беззвездном, безлунном небе. Ухнуло так, что с сосен дождем посыпалась хвоя и чешуйки коры. Ответ последовал спустя долгих четыре минуты.
Вершины сосен, будто громоотводы, притягивали, срывая с небес, огненные потоки. Сверкающие копья неслись вниз – неудержимые, готовые пронзить землю насквозь, и вдруг, коснувшись верхушек деревьев, застывали на лету. Потом живой огонь стекал к острию, образуя пульсирующие шары. И те освещали лес, словно мощнейшие прожекторы, высвечивая каждый ствол, каждую ветку, каждый пенек и кустик.
Сгустки чернильного мрака метались среди сияющих желтым и красным сосновых стволов, придавленные к земле безжалостной иллюминацией. Впервые в жизни мы своими глазами могли наблюдать мельтешение стай насмерть перепуганных, затравленных ночнух.
– Уже скоро, – успокаивал я бойцов. Они тоже метались, стянутые удавкой круга. Им не хватало воздуха, на них давил небосвод, им жгла ноги земля. – Скоро…
Огневки посыпались с вершин сосен, быстро находя себе жертвы. Ночнухи вспыхивали факелами, и их беззвучный вой сверлил голову. Они вращались как волчки, разбрасывая в стороны веер перемолотых корней, ошметков мха и горстей мокрого песка. Мы были осыпаны с макушки до пят и пали на колени, пригнув головы и закрыв их руками.
Бойня длилась почти час. Потом насытившиеся, зазеленевшие от пережора огневки разом вспорхнули и истинными жар‑птицами унеслись в ночь, которую они сумели превратить в день. Десятки молоденьких безусых солдатиков и сотни усатых мордоворотов, успев наделать в штаны, копошились на мокрой и холодной земле. Гукали, плакали, ревели басом, совали в рот мох и сосновые шишки, пускали пузыри. Среди них и двое наших: Игнат Ковылин и Сергей Каргин.
Надо бы поскорей отвезти «младенцев» в город, пока они не заработали воспаление легких или не утопли в болоте. Но заниматься ими мы не могли. У нас сейчас одно занятие – делать ноги. Пришлось оставить их тут. Не получая известий от командира заградотряда, Хан скоро забеспокоится и сам прикажет отправить на место нашей стоянки патрульный броневик или эскадрон конных егерей.
Перебив ночнух, мы сели на перепуганных жандармских коней и ушли в тайгу, прихватив с собой оружие, теплую одежду, амуницию, сухпайки. Мы взяли всех жандармских лошадей. Тщательно выбрали верховых, а остальных навьючили пулеметами, бомбометами и ящиками с боеприпасами, привязали к седлам Ковылина и Каргина.
Мы начинали партизанскую войну – девять Истребителей Чудовищ против великой Империи. Просидев в камере три месяца и каждую ночь ожидая бессудного расстрела, я не сумел придумать ничего лучшего. Если государство не хочет оберечь своих защитников, они должны оборонить себя сами.
А погубленные солдатские души… Мне жаль их. Но свершившееся зло было наименьшим из возможного. На войне жертвы неизбежны. А ля герр ком а ля герр, как говорят в Галлии. Так я пытался успокоить совесть. Тщетно. На душе было мерзко: ради собственного спасения мы натравили чудовищ на охрану и принесли в жертву сотни людей.
Кажется, я действительно стал жестоким. Настоящим боевым командиром для ожесточенных сердцем и‑чу.
Партизанили мы не слишком успешно и совсем недолго. Пытались уйти тайгой, но то и дело натыкались на казачьи разъезды и жандармские дозоры. Большой мир был для нас закрыт. Я надеялся на чудо – оно не случилось.
Пришлось воевать в этой непролазной глуши. Силы отряда таяли. Миряне отнюдь не рвались вступить в наши ряды, хотя мы принимали всех желающих, сулили грядущую славу, почести и возможность вступить в Гильдию. Казалось бы, в любой деревне найдется несколько дюжих молодцов, ненавидящих монотонную, беспросветную жизнь крестьянина, не знающих, где бы косточки размять, куда силушку девать.
Но, как видно, у нас на лицах лежала печать смертников. Даже самый тупой деревенщина чуял: обречены мы, и связаться с нами – себе самому приговор подписать. Не сегодня, так завтра, не через месяц, так через полгода – все равно конец один.
В редких перестрелках погиб один из моих ребят, еще двое были ранены. Их, как и впавших в младенчество Ко‑вылина с Каргиным, пришлось оставить у местных охотников – верных людей. Охотники эти не единожды выводили отряд из жандармских ловушек, снабжали нас копченым мясом, сушеными грибами, солью и табаком, но идти с нами наотрез отказались.
За время наших мытарств к отряду присоединились‑таки шестеро деревенских парней, от которых было больше хлопот, чем пользы. Их всему предстояло учить. И первым делом вбить в их тупые головы, что мы – отнюдь не разбойники с большой дороги, которым все дозволено, а борцы за идею, которую и они, глядишь, когда‑нибудь да поймут.
А потом мы напоролись на засаду казаков енисейского куреня. Нас встретил ружейный залп, с флангов ударили ручники, а в тылу из густого тумана появились конные автоматчики. Был долгий трехчасовой бой, порой переходивший в рукопашный, и я потерял всех необстрелянных новобранцев и двоих и‑чу. Спасли нас только трофейные бомбометы, которые мы поставили на прямую наводку. Снаряды подняли болотное месиво в небеса, порубили в щепки сотни древесных стволов, превратив в ад топкую таежную падь.
Ушли четверо. Казачки, по‑прежнему имея десятикратное превосходство в людях, сели беглецам на хвост. Нам не удавалось их сбросить – как ни гнали мы лошадей, как ни запутывали следы, на какие уловки ни шли.
Тогда мы перекрыли узкую лощину, заросшую ельником, понавесив две дюжины гранат‑растяжек – все «лимонки», что у нас остались. А лучший из уцелевших, снайпер Уматов, остался прикрывать отход и отстреливался четверть часа, положив едва не целый взвод. Но пластуны по взгорьям зашли Уматову в тыл и закидали его «гнездо» гранатами.
Вот так мы оторвались от погони. Осталось нас трое: я, ловец Петров и кадет Миллер. Меньше чем ничего. Пришло время глянуть правде в глаза. На сей раз мы уцелели, но что дальше? Нет смысла затягивать агонию. И я отпустил ребят домой.

Глава четвертая
Выход из одиночества

Мы стояли на обрыве, прижавшись друг к другу, а под ногами, далеко внизу, бурлила и пенилась, набрасываясь на острые зубья скальных обломков, речка Танжерка. Берег здесь был до того крут, что спуститься к воде можно, лишь ласточкой сиганув с высоты – или о камни расшибет, или о воду расплющит.
С трех сторон река. Когда‑нибудь подмоет Танжерка обрыв, и рухнет гигантская глыба, перегородив русло. Нам некуда бежать. Остается лишь, по‑прежнему обнявшись, прыгнуть вниз. Один шаг – и готово. Так просто, так легко. И всем нашим мучениям конец.
Мы стояли на обрыве. В извилистом ущелье разъяренные волны набрасывались на гранит, пытаясь его разгрызть, но только облизывали камень и уносились прочь, посрамленные. Извечное противоборство двух стихий – земли и воды. И никому из них не познать окончательной победы. Вот и наша жизнь – вечное коловращение, череда атак и отступлений, чересполосица удач и провалов. Только в конце пути – так скоро и так не скоро – неотвратимое исчезновение из мира.
Мы не думали о смерти. Мы ни о чем не думали в этот затянувшийся миг счастья. Мы были вместе – больше ничего не нужно.
Встретились мы в Верхнем Вычегае, на ярмарке. Я старательно делал вид, будто продаю фаньские бусы из фальшивого жемчуга, полудрагоценных камней и чудесных морских ракушек. Настя приехала из Тутолова – купить сладостей для младшего брата и отрез на платье для матери, но не сумела себя пересилить, заглянула в торговый ряд с украшениями.
Остановилась у моего лотка, щупала розовые и голубые ракушки, нанизанные на суровую нитку. Покупать не покупала, жаль было денег, но и уйти не могла – глаз не оторвать от такой прелести. Одета она была бедно, но чисто и со вкусом. Интересно, сама пошила эту шубку из обрезков бросовых шкур или кто помогал?
Видя девичье мучение, я решил подарить ей ожерелье. Хоть кому‑то могу сделать приятное – уж если спасти никого не в силах… Она наотрез отказалась от дорогого, как ей думалось, подарка, но я был настойчив. Я прямо златоустом заделался, я не принимал отказов, я был смертельно обижен, я готов был на колени перед ней пасть прямо в снег и в конце концов победил.
Мне было доверено повесить ожерелье на шею. Насти. И я, дрожа, как мальчик, касался кончиками пальцев ее нежной розовой кожи. Повесил. Сумел. Н‑да…
Мы разговорились, и вскоре я знал ее нехитрую историю.
Настя была дочерью ссыльного профессора антропологии Николая Павловича Дудицкого, который по завершении срока остался в здешних местах. Все равно его любимая наука по‑прежнему была под запретом. Во время долгой ссылки он женился на местной учительнице Марии Федоровне; у них успела вырасти дочь, а младшему сыну Степе исполнилось десять лет. Мальчик учился в ломовской гимназии за казенный счет – как лучший ученик. Вместе семья Дудицких собиралась только на зимних и летних каникулах, когда бывший профессор ездил в город и забирал сына домой. Работал он на медном руднике бухгалтером.
Дочь, Анастасия Николаевна Дудицкая, получила прекрасное домашнее образование, в совершенстве владела тремя языками, играла на гитаре и клавесине, который каким‑то чудом попал в здешние края, знала приемы сиамской борьбы. Но применить все эти таланты в Ломовском уезде Илимской губернии было никак невозможно.
Ее приняли в гувернантки к малолетнему наследнику графа Нахметьева, владельца Тутоловского и еще десятка других рудников в разных частях губернии. Граф был щедр и весьма либерален. Казалось, будущее Насти обеспечено. Однако проработала она в особняке Нахметьевых недолго. Девушка сразу приглянулась старому ловеласу. Он выбрал подходящий момент и… Только умело проведенный прием спас ее девичью честь.
Можно себе представить бешенство графа. Настю, понятное дело, немедленно погнали со службы. Для родителей она сочинила весьма убедительную историю – боялась, что отец не стерпит обиды, и тогда быть беде. Но истина вскоре выплыла на свет – графская прислуга проболталась. Теперь вся волость знала, отчего «барин» цельных две недели ходит с рукой на перевязи.
Николай Павлович вызвал графа на дуэль, а когда Нахметьев отказался, дал ему пощечину. Охрана избила профессора и вышвырнула из дверей конторы в сугроб. Никто не смел помочь потерявшему сознание старику. Пока Насте сообщили об отце, пока она примчалась к нему, он успел обморозиться и схватить тяжелейшее воспаление легких. Об антибиотиках в здешней больнице и слыхом не слыхивали. Словом, похоронили Николая Павловича через двенадцать дней.
Впоследствии господин Нахметьев охолонул, пожалел о случившемся, искренне посочувствовал вдове, прислал письмо с извинениями и конверт с круглой суммой. Но отца этим не вернешь. Настя хотела швырнуть деньги графу в лицо, но, стиснув зубы, сдержала порыв: брат за зиму вырос из одежек и по весне ему нечего было носить. Кормить семью некому, а последние деньги ушли на лечение и похороны.
Мать за время болезни мужа истратила все свои невеликие силы, исхудала и за считанные дни постарела лет на двадцать. Отныне ее удел – отчаянная слабость и непрерывные головные боли. А значит, ей нужен уход, дорогие лекарства и хорошее питание.
И теперь Настя с утра до ночи шьет женам рудничных инженеров и конторщиков платья да жакеты по ромейским и галльским выкройкам. Надо полагать, сама фасоны выдумывает – где ж ей взять такую ценность?.. О замужестве и не мечтает – по крайней мере, до тех пор, пока не выучится в гимназии братик. Да и потом… Разве больную мать одну оставишь?
С ярмарки Настя уехала домой, найдя местечко на порожней телеге, которая возвращалась с торжища. Возница прикатил на ярмарку с десятком мешков муки, с окороками, бочонками масла и другой провизией, а домой вез какую‑то длинную штуковину, тщательно обернутую в рогожу. То ли ружье, то ли что получше. Лихие нынче времена.
Настя уселась на присыпанную мукой солому, положила на колени торбочку с отрезом и сладостями. Мы договорились встретиться на том же самом месте на следующий год. Я проводил Настю, помахал вслед рукой, прекрасно зная, что мы никогда не увидимся.
«Милая девушка… Еще одна милая девушка, которая не для меня – обложенного волка, – думал я, возвращаясь на ярмарку. – Разделив мою судьбу, Настя тоже станет мишенью, и вряд ли я сумею уберечь ее от смерти или иного лиха».
Распустив остатки партизанского отряда, я перешел на нелегальное положение. Законспирировался как следует – пришлось повозиться, но зато у меня была надежная легенда и почти подлинные документы аж до седьмого колена.
Сдаваться я не собирался и задачу перед собой поставил не то что многотрудную, а пожалуй, и вовсе невыполнимую: выявить и истребить под корень тех, кто устроил бойню в Нарыме, в штабе Армии Белого Солнца.
В прошлый раз «змеюки» истребили колонну и‑чу на кедринской бетонке, но потом мы достали их – всех до единой. Однако тогда у меня были бойцы, а теперь придется начинать с нуля. Значит, первым делом надо звать подмогу.
Самое трудное было найти кого‑то из своих. Из тех, кто не просто зарылся в ил, боясь высунуть голову на поверхность, а продолжает действовать. Не могли же перебить всех до одного. Обязательно кто‑то уцелел. Значит, надо искать. Как долго? Сколько понадобится. Быть может, несколько лет. Всю жизнь… Да какая разница? Что мне еще оставалось делать? Разве что уйти за кордон – туда, где Гильдия до сих пор в почете. Вот только не могу я жить на чужбине, загнусь я там от тоски. Видит бог, загнусь – и года не пройдет.
О судьбе двоих своих товарищей узнал я довольно скоро. Мы условились давать в газету «Биржевой вестник» заранее условленные объявления: «куплю» – «продам». И вот в одно прекрасное утро раскрыл я запоздавший на неделю номер «Вестника», пробежал его глазами и нашел в уголке на последней странице обведенные в рамочку семь строк: «Сниму в Канске квартиру с мебелью на длительный срок. Недорого, срочно. Вдовец без вредных привычек. Порядок гарантирую. Нижняя Уда, почтамт, Павлу Нилову, до востребования». Что означало: Миллер погиб; Петров направляется в Канск и отлеживаться не собирается; хвоста нет; срочно нужна надежная ксива.
Ловцу Игорю Петрову, вместе с которым мы перебили ночнух и партизанили в тайге, непременно надо было помочь. Вдобавок он был нужен мне как связующее звено с Каменской губернией. И я, собрав нехитрые пожитки, рванул в уездный городок Канск.
Меня перехитрили как последнего мирянина: история с беглым и‑чу, который ищет моей поддержки, была изобретена Охранкой. А канал связи выдавили из Петрова пытками. Почему опытный Истребитель Чудовищ не смог заговорить себя насмерть или хотя бы запечатать свой рот – понятия не имею. Возможно, жандармам удалось взять кого‑нибудь из его родных или в их арсенале появились мощные магические приемы. Так или иначе, Корпус Охраны все разыграл как по нотам. Газета попала мне в руки, и я тотчас устремился навстречу виселице.
Продумывая детали предстоящей операции, жандармы не учли одну малость – мое звериное чутье. На самом пороге явочной квартиры я вдруг ощутил: что‑то не то. Необъяснимое чувство тревоги. А я привык доверять своей интуиции.
Спускаться по лестнице не имело смысла – в парадном уже была толчея. И я понесся наверх. Зачем? Ведь до соседних крыш слишком далеко: дом одиноким утесом высился над торговыми палатками и сквером. Очутившись на крыше, я обнаружил, что дом окружен плотным кольцом, а может, и не одним.
Засевший около трубы наблюдатель тут же покинул свою позицию и прямым ходом направился к земле, намереваясь поближе ознакомиться с недавно уложенной брусчаткой. Если бы можно было скинуть вниз всю жандармерию страны…
Разобравшись с наблюдателем, я осмотрел крышу, удостоверился, что спуститься не удастся, затем встал на краю и с любопытством глядел на выбегающих из дома жандармов в форме, агентов наружки в цивильном и дворников в фартуках с надраенными бляхами и свистками. Как будто я находился в синематографе и смотрел какую‑то приключенческую ленту. Все это происходило не со мной.
И вдруг я понял, как уйти. У меня в руке была трость с выкидывающимся лезвием – мой боевой партизанский трофей. Я добыл ее в скоротечной яростной схватке под селом Чебота‑рево. Становой пристав страсть как любил охаживать ею арестантов. Так что полированная древесина трости хранила мельчайшие частички человеческой плоти и крови, а значит, стала сильнейшим логическим атрибутом, хоть и можно было ею воспользоваться лишь один раз.
Вылезать на крышу жандармы не спешили – понимали, что я дорого продам свою жизнь. Я успел раздеться, вызвав удивленные возгласы у толпящихся на улице людей. Взял револьвер, подошел к двери на чердак и ринулся навстречу жандармскому наряду. При виде голого и‑чу жандармы на секунду растерялись. Этого времени мне вполне хватило.
Я берег патроны: двоим офицерам размозжил головы стальным набалдашником. Еще двое, идущие следом, встретили тонкое острое лезвие, которое выскочило из кончика трости, когда я нажал неприметную кнопку. И я тут же выскочил обратно на крышу.
Из чердачной полутьмы грянули выстрелы. Жандармы палили наугад – а потому без пользы. Вспышки на миг осветили поле боя, и я тотчас нашел цели. Человеческие фигуры снова поглотил сумрак, но я запомнил, где расположились стрелки, и мне не нужно было прицеливаться. Выверенным движением я переводил револьвер с одной мишени на другую и жал на курок. Три выстрела – три падающих тела. И все. Пока все…
Пока на крышу не поднялась следующая группа жандармов, я мог заняться логической процедурой. Я привалил дверь мертвецами, положил трость на ребро жестяного листа, которыми была обита крыша. Положил так, чтобы от малейшего толчка она могла завертеться, подобно стрелке компаса, и начал читать заклинание. Я чуточку помог трости, а затем она закрутилась сама собой, набирая обороты.
Когда мелькающие спицы несуществующего колеса слились в единый сверкающий круг, я прочитал самозаговор ускорения и впрыгнул внутрь круга, рискуя переломать себе ноги. В тот же миг я начал с невероятной частотой подпрыгивать на месте. Как будто прыгал через скакалку, только в десятки раз быстрее любого нормального человека. Сейчас я жил в ритме трости, а она отдавала мне энергию.
В это время вторая группа жандармов, поднявшись на чердак, обнаружила убитых и стала методично выбивать дверь на крышу. Баррикада из четырех трупов начала разваливаться. Сейчас жандармы вырвутся с чердака и откроют стрельбу… Трость, вращавшаяся, словно пропеллер аэроплана, вдруг запела. Ее голос был тонок и визглив, временами он напоминал арию циркулярной пилы.
Безвинные жертвы и отъявленные негодяи – все, кто отдал этой трости свою боль, страх, ненависть, – подпитывали мою логическую энергию. И когда резервуар переполнился, я завибрировал, словно вонзившийся в стену нож, и стал растворяться в воздухе. Что я чувствовал при этом? Блаженство.
Я растворялся в окружающем пространстве. С чем это можно сравнить? С погружением в горячие воды южного моря. Но для сибиряка там слишком жарко, и ты разомлеваешь, а не воспаряешь. С затяжным парашютным прыжком в самой гуще теплого тумана, где нет верха и низа, нет времени и пространства. Но там ветер свистит в ушах и лижет лицо, и ты не можешь расслабиться, помня, что придется дергать кольцо. С любовным экстазом – мгновением полного и потому столь редкого слияния женщины и мужчины. Но он слишком краток…
Наконец трупы раскатились, дверь распахнулась, и прямо с порога жандармы открыли беглый огонь. Они раздумали брать меня живьем. Пули проходили сквозь мерцающий силуэт и летели дальше – в безоблачное небо, в покрытую разводами далекую стену соседнего дома. Меня больше не было здесь. Разделенный на отдельные стихии, составляющие всякую живую материю – Логос, огонь, воду, землю и воздух, – я изменил форму существования. Я истаял. Снова я соберусь воедино там и тогда, где и когда само собою возникнет нужное изгибание мировой линии, и «отдельные песчинки, попав в водоворот и ссыпаясь на дно воронки, уже не смогут не собраться вместе…».
Отчего я испробовал именно этот логический прием? Учась в Академии, я, как и другие и‑чу, вбивал себе в голову больше тысячи заговоров, самозаговоров и заклинаний. И тут же их благополучно забывал. Они хранятся в дальних уголках памяти, всплывая, лишь когда меня обложат со всех сторон. При этом я должен находиться в состоянии «просветленности», как говорят наши восточные коллеги, обладать нужным количеством логической энергии и соответствующими атрибутами.
Я спасся, но потерял свою одежду, оружие, деньги и документы. С немалым трудом я снова раздобыл все необходимое. Выбравшись из негостеприимного Канска, я продолжил свой бег по южным губерниям.
А затем я нашел то, что искал. Почти случайно. Когда успел отчаяться и долгими зимними вечерами стал всерьез подумывать, не наложить ли на себя руки. Я был совсем один, я не знал, живы ли мои родные, мне казалось, всех и‑чу уже выловили и перебили. Иначе я непременно отыскал бы кого‑нибудь. Непозволительные мысли я безжалостно сек и топтал, но они упрямо лезли в голову снова и снова.
На привокзальном рынке города Нижняя Уда я обнаружил кончик тонкой, редкой, но весьма разветвленной подпольной сети, которую израненная Гильдия сумела сплести за эти полгода. Сеть для того и создавалась, чтобы спасать чудом уцелевших, мечущихся по стране и‑чу. Беглецов укрывали, выхаживали, если в том была надобность, а потом, выправив надежные документы, снабдив паролями и адресами явок, переправляли через границу. На родине Истребителям Чудовищ делать было больше нечего.
Я отказался бежать из Сибири и попросил принять меня в сеть. Я был готов взяться за любую работу. После тщательной проверки меня сделали одним из ее «узелков». Зная мой характер и понимая, что я вряд ли смогу долго усидеть на одном месте, меня превратили в коробейника, разъезжающего по Илимской губернии с самыми разными поручениями.
В Верхнем Вычегае мне нужно было дождаться связника из города Ломова и, получив сведения о местонахождении атамана Лиховцева, отправиться на встречу с ним. Атаман интересовал Гильдию в качестве потенциального союзника, ибо господин Лиховцев выступил против нового Правителя, поднял мятеж в Саянском уезде, был разбит и пустился в бега. При необходимости он за неделю мог собрать до тысячи сабель при сорока пулеметах и двух легких орудиях. Невелика сила, однако на безрыбье и рак – в чешуе.
Я вел бойкую торговлю – это нетрудно, если продаешь Себе в убыток. Лишь бы конкуренты не поколотили. Но на сей раз я был на ярмарке единственным продавцом фань‑ских товаров, так что обошлось. И я ждал…
Сейчас бы меня и мать родная не узнала – так здорово я замаскировался. Волосы стали огненно‑рыжими, глаза – зелеными, как малахит, кожа приобрела устойчивый кирпичный оттенок. Появились щегольски завитые, напомаженные усики и модная в глубинке шкиперская бородка. Да и смой я грим, не каждый знакомец признал бы во мне младшего логика Игоря Федоровича Пришвина – уж больно переменился за время лихолетья ваш покорный слуга.
Мама… Где она? Связник сообщил: после начала событий мою семью успели надежно спрятать. Знает ли мама о судьбе великовозрастных детей? Каждый день может прийти страшная весть, ведь большая охота продолжается. Велик ли запас прочности у материнского сердца? У скольких матерей оно разорвалось от одного лишь ожидания новостей…
Связник из Ломова не явился к намеченной дате, не приехал он и до контрольного срока. Мне следовало свернуть торговлю и мчать на. запасную явку – в Нижний Вычегай. Но вместо этого я занялся личной жизнью.
Настя… Она не давала мне покоя ни днем ни ночью. Я думать ни о ком и ни о чем другом не мог. Пока ждал связника, еще держался – в жизни никого не подводил. Но теперь за мной долгов нет. Так я решил. Закрыв торговлю и оставив непроданный товар на складе у знакомого купца, я налегке отправился в Тутолово. Мне нужно было увидеть ее. Только и всего.
Согласившийся подвезти меня приказчик лихо правил каурой кобылкой. Бричка неслась по ухабам и порой подбрасывала седоков, как дикая лошадь – объездчика. Будь на моем месте мирянин, он непременно сверзился бы в кювет. Сам же приказчик в прошлой жизни наверняка выступал акробатом в цирке.
С каждым часом я приближался к той, что лишила меня сна и аппетита. Но что дальше? Что я могу предложить Насте, даже если приглянулся ей? Бросить семью и умчаться со мной в неизвестность? Ни в жисть не согласится… На какое чудо я рассчитывал, трясясь по уездному тракту, слегка подмерзшему после осенней распутицы? Сам не знаю.
– В Ломове бывали? – перекрикивая рессорный скрип, спрашивал приказчик. У нас еще и разговор происходил при этой бешеной езде. Отвлекал от тревожных мыслей.
– Само собой.
– Что там о гадерах говорят? Придет ли войско?
Я не сразу понял, о чем идет речь. «Галеры… Войско…» Аллигаторы! Вот в чем дело. Великое и могучая, русский языка…
Действительно, этим летом в сибирских реках появились огромные аллигаторы‑убийцы: серые спины, желтые животы, рифленые хвосты и сотни мелких зубов – острых как бритвы, способных перегрызть трехвершковое бревно.
Одним ударом хвоста аллигаторы перешибали лошади хребет или сбрасывали телегу с парома в воду. Длиной они были три сажени и более.
Далеко от воды «гадеры» не уходили, так что люди постепенно приучились сосуществовать с жуткими соседями. Понятное дело, теперь больше никто не рыбачит и белье в реках не стирает – все в точности предсказал мой отец пятнадцать лет назад, когда пугал кедринского градоначальника. С одной лишь разницей: тогда речь шла не об аллигаторах, а о ехидне, что «завелась» в Архиерейском пруду.
– Не будет войск. Раньше не слали, потому что солдат не хватало. «Гадеры» ведь эти чуть ли не в каждой речке завелись. А теперь говорят, в рождественские морозы сами собой передохнут. В кои‑то веки и от холода польза будет.
– Ваши бы слова да богу в уши… До поселка Тутолово оставалось не больше версты, когда приказчик вдруг завопил:
– Тпру!!! Тпру, родимая!
Изо всех сил натянул поводья. Кобыла поднялась на дыбы, захрапев от ужаса, бричку тряхнуло, едва не скинув нас с облучка. Приказчик с трудом утихомирил лошадь. Поперек дороги лежало странное серое бревно, слегка «припудренное» изморозью. Оно вдруг шевельнулось и, переваливаясь с ноги на ногу, беззвучно спустилось с пологого откоса. Я хорошо разглядел крепкие короткие лапы и мощный длинный хвост.
– Мама родная! – прошипел приказчик и повернулся ко мне. Лицо у него было серое – почти как аллигаторова кожа, только бледнее. Не дождавшись моего ответа, приказчик спросил: – Чего делать‑то?
– Стой тут. Я схожу гляну…
Поселок был в осаде. Аллигаторы сотнями выбирались из реки и огромными серыми клиньями устремлялись к Тутолову. Начались заморозки, а это для холоднокровных верная смерть. Им нужно было тепло, и всесильный инстинкт самосохранения повел чудовищ к человеческому жилью.
Трижды я натыкался на сбившихся в кучу аллигаторов. Они пытались согреться, тесно прижимаясь телами. Наползали друг на дружку, залезали вторым и даже третьим этажом – как лягухи во время брачных игр.
Если бы все чудовища занимались таким вот сугревом, людям ничего не стоило бы уйти из окруженного поселка. Но далеко не каждый аллигатор от холода стал вялым и медлительным, превратившись в хорошую мишень, – их взбодрил хлынувший в кровь адреналин. Молодые, агрессивные особи могли ползать со скоростью пешехода и бдительно следили за жителями Тутолова. К тому же сибирские аллигаторы, в отличие от африканских собратьев, существа стайные.
Наверное, здоровые взрослые тутоловцы сумели бы бегом выскочить из кольца, но что делать с малолетками, стариками и больными? Да и разве бросишь домашний скот, без которого многодетной семье не выжить? Горняцкий заработок скуден.
Мне пришлось продираться сквозь бурелом, когда три здоровенных самца задумали полакомиться пришвинским мяском. Крылья бы им отрастить – вот уж точно не будет спасения.
Вернувшись к бричке, я с удивлением обнаружил, что приказчик, несмотря на охватившую его трясучку, дождался меня, не дал деру.
– Ну что там?!
– «Гадеры» напали на поселок. Долго тутоловским не продержаться. Мчись назад, телеграфируй в Ломов – пусть срочно шлют солдат. А я останусь. Девушка моя тут…
Приказчик поглядел на меня с уважением и жалостью и зачем‑то снял картуз. Развернул бричку и, взмахнув кнутом, погнал кобылу в сторону Верхнего Вычегая. А я пошел обратно. Надо было найти Настю.
Войск и жандармов в Тутолове нет – только полицейский участок. Пулеметы народ в сараях не прятал – это рабочий поселок, а не привыкшие ко всему деревни в Пограничье. Разрывных пуль или гранат на ярмарке не купишь. А охотничьими ружьями аллигаторов не остановить. Слишком их много, да и попасть в уязвимые точки нелегко. Жаканов опять же не напасешься, а дробью в хищников палить – лучше уж сырой картошкой кидать. Хоть шишек им набьешь…
Даже если пуля попала в чудовище и пробила толстенную шкуру, это не значит, что оно больше неопасно. Чтобы уложить аллигатора, нужно попасть либо в глаз, либо через разинутую пасть (под строго определенным углом) – в мозг, либо под лопатку – попробуй пойми, где она у него! Сделать это непросто и при спокойной, выверенной стрельбе, а когда кругом чудовища и руки трясутся… Никудышные охотники из рудокопов, да и страх всех обуял. «Нечистая сила! За грехи наши – воздаяние!» – вопил батюшка с амвона, и народ верил, крестился истово, на колени падал, поклоны бил. До снайперства ли тут?..
К поселку легче всего подобраться по длинному глубокому оврагу, ведущему к реке Казаринке. Им‑то и воспользовались основные силы аллигаторов, пока авангард штурмовал Тутолово в лоб.
Местные жители не могли получить подмоги. Телефонный провод был перекушен – вот и пойми, случайно или вполне осмысленно. А трое гонцов, один за другим отправленные в Верхний Вычегай, до цели не добрались. Ноги‑то у парней крепкие и длинные, зато ум короткий. Убежали бы от «гадеров» по открытой местности, но эти олухи царя небесного выбрали для прорыва тот самый овраг. Увидев аллигаторов, они начинали карабкаться наверх по мокрой глине, соскальзывали и срывались прямо в разинутые пасти. Лишь один сумел выбраться из оврага – но тут же напоролся на караулящих его чудовищ.
Позже я узнал: горняки успели заминировать ближний конец оврага рудничным толом и взорвали его вместе с подобравшимися вплотную к поселку хищниками. Земля содрогнулась, и в двух ближних шахтах рухнули перекрытия.
Теперь главные силы чудовищ двигались через давным‑давно убранное ржаное поле. Обойдя передовой дозор с тыла, аллигаторы отсекли рудокопов от поселка. Звуки дружной пальбы я услыхал издалека. Вскоре она стала лихорадочной – началась паника, стрелки спешили, мазали… А потом раздался душераздирающий крик. И еще один. И еще. Так кричат только упавшие в огонь или съедаемые живьем.
К месту бойни спешили десятки аллигаторов. Они отнимали друг у друга добычу, порой вступая в настоящие схватки. На время жора стая распадалась. Желудки отныне командовали головами.
Пока чудовища пожирали дозорных, я ринулся по заросшему малиной ольшанику – узкому свободному коридору между оврагом и полем. А по полю тем временем, словно приземистые бронеходы‑амфибии, ползли старые, замшелые «гадеры», опоздавшие к трапезе.
Когда я добрался до крайних домов, у виска вжикнула пуля. Второй я ждать не стал и откатился в придорожную канаву. Стреляли горняки из ополчения, хоть я и ничуть не походил на аллигатора. Совсем от страха разум потеряли.
– Вы что, сдурели?! – закричал я. – Чего в людей палите?!
– Ты откуда, мужик? – спросили меня, опомнясь.
И после недолгих переговоров я вышел к баррикаде из опрокинутых набок саней и поленниц, перетасканных на улицу из дровенников.
– С ярмарки ехал. Наткнулся на дороге на «галера». Послал возницу в Верхний Вычегай, а сам – сюды. Глядишь, помощь будет к завтрему. А день, значит, продержаться надо и ночь перебдеть.
– Хрен тут продержишься! – запричитал басом чумазый дядька в дубленом полушубке без единой пуговицы или завязки. – Глаза нам нечисть отводит, и пули от них отскакиват! Сгинем мы – все до единого!
Остальные стрелки понуро молчали. Были они обречены – по глазам видно. Воля к сопротивлению – на нуле, «котелок» не варит, руки дрожмя дрожат. Хоть сейчас в гроб ложись.
– Дай‑ка мне ружо. – Я протянул руку, и двустволка оказалась у меня. – Патронташ, – велел я.
Дали и патронташ. Я проверил ружье, патроны – вроде в порядке, подвести не должны.
– А теперь вы трое, – показал на чумазого и ближних к нему, – пошли со мной. Покажу, как надо пулять. Больше не отскочит.
Понимал ведь, что могут признать во мне скрытого и‑чу и тогда жди неприятностей, но не удержался. Людей жалко. Сказано ведь: «Не щадя живота своего», а мы теперь только и делаем, что прячемся…
Мужики сомневались недолго, хотя страх не исчез. Просто подчиняться они привыкли, да и выбор‑то невелик: или чуть позже тут вот, у баррикады, скопытиться, или судьбу вместе со мной попытать.
Пошли мы неспешно. Я – в полный рост, троица – пригибаясь, будто под огнем. И чем дальше шли, тем страшнее становилось рудокопам. Надо бы их чем‑то отвлечь.
Неподалеку от баррикады валялись дохлые аллигаторы – на мелкие кусочки их порвало. Видно, без рудничной взрывчатки не обошлось. Толовые шашки швыряли в хищников – вместо гранат.
– Много еще тола в поселке? – спросил я чумазого. – Взорвать бы их к чертовой матери… А он вдруг на меня окрысился:
– Не твово ума дело! Хозяйский тол – хозяину и решать!
– А дохнуть‑то – вам! – разозлился я. – Граф небось давно в Ломов умахал! – На этом конец разговору. Отвлеклись, называется…
Потом увидели мы на голом буром поле серую пену. Чудовища накатывались волнами – плотно, медленно, неудержимо. Впереди ползли десятка два самых борзых аллигаторов. Они опережали прочих на сотню саженей. В самый раз – нетерпеливые эти зверюги при виде нас прибавили ходу, – казалось, они мчат по полю, будто на колесах. Я остановился. Рудокопы стояли позади меня – шагах в десяти, готовые в любой миг дать деру.
Ждать осталось недолго. Хищники приближались, охватывая нас в полукольцо. Передние были уже в пределах досягаемости. Я не спешил, подпуская их ближе.
Аллигаторы еще ускорились: они уже почти бежали. Совсем не по‑крокодильи. В них словно кто‑то встроил движки. Наконец дистанция сократилась до тридцати саженей, и тогда я показал тутоловцам призовую стрельбу. Я был совершенно спокоен, я был уверен, что мне все удастся. Вовремя прочитанный самозаговор дороже ста заклинаний и тысячи тренировок. Каждая пуля попала в цель.
– Правый глаз, – комментировал я свои выстрелы. – А теперь – левый. Бей в глаз – не порти шкуру… Отсюда под лопатку не попасть. Значит, снова – в правый глаз‑Пасть распахнул – соседа жрет. Ну‑ка, ну‑ка… Нет, так не получится. Боком развернулся. Счас… Вот – и в сердце. Видели, как кувырнулся?
Рудокопы видели. Пять, десять дохлых «гадеров» – это уже много. Страх стал слабеть, и тутоловцы тоже открыли огонь, следуя моему примеру. Одна пуля из трех попадала в цель – неплохо для начала.
И вот самые борзые аллигаторы мертвы. Мы подошли к их телам. Рудокопы для верности попинали «гадеров» ногами. Трупы чудовищ больше их не страшили. Они были готовы воевать и дальше, но патронов осталось маловато – на это сонмище «гадеров» явно не хватит.
Вторая волна чудовищ докатилась до поверженных собратьев, но нас атаковать не спешила. Чтобы согреться, им нужно было поесть. И, забыв о нас, «гадеры» начали трапезу – она же тризна. Можно было безбоязненно возвращаться к баррикаде.
На полпути к ней мы услышали впереди, в поселке, приглушенные расстоянием крики и выстрелы. Бросились бегом, проскочив мимо саней и поленниц. В Тутолове вовсю шла бойня.
«Опоздал! Опоздал!..» – молотом стучало в висках. Я наддал, и рудокопы безнадежно отстали. Несся по улице, перепрыгивая через живые бревна и уворачиваясь от хищников, которые пытались наброситься на меня. Я не стрелял – берег патроны. Чувствовал: очень скоро они мне понадобятся.
«Гадеры» прорвались в поселок с тыла и стали теперь его полновластными хозяевами. Они заполонили улицы и штурмовали один дом за другим. Забаррикадировавшиеся жители стреляли в них из окон, обливали кипятком, пытались поджечь – но «гадеры» были хитры и неустрашимы. Долго тутоловцам не продержаться.
Часть жилищ была захвачена чудовищами, и там шел пир. Некоторые «гадеры» вдруг раздумывали осаждать очередной дом и бросались в завоеванные – в надежде урвать кусок у более удачливых собратьев. Начиналась жестокая драка.
Настин дом я нашел быстро – она описала его, когда мы встретились на ярмарке. Да и трудно заблудиться в поселке, выстроенном в виде квадрата с открытыми углами. Нашел, обогнул бегом глухую стену и остановился как вкопанный. На мгновение я едва не потерял сознание – до того мне стало страшно. Мертвый «гадер» застрял в деревянных воротах. Значит, хищники уже здесь.
Перебираясь через труп чудовища, я увидел, что голова его искромсана. Рядом с ним лежал мужик с окровавленным топором в руке. Ног ниже колен у него не было, и он истек кровью. Больше человеческих тел видно не было.
– Не стреляйте! – на всякий случай крикнул я, чтобы не выпалили со страху в меня. Но здесь некому было стрелять.
Добротные двери дома, изнутри припертые мебелью, «галерам» пробить так и не удалось, хотя еловые доски были все в расщелинах. Хищники попали внутрь, проломив хлипкую дверь черного хода. Изнутри не раздавались человеческие голоса – только скрип половиц, тяжелый топот и жуткий хруст.
Не помня себя, я кинулся в дом по следам чудовищ. Влетев в сени, я наступил на хвост «гадера», который пожирал тушу другого хищника. Хвост взвился в воздух и со страшной силой обрушился на то место, где я только что стоял. На доли секунды я успел опередить «гадера» и отпрыгнуть в сторону. А потом я выстрелил. И промазал. Чудовище было ранено в шею. Еще один выстрел, и пуля пробила мозг. Первый!..
Из пролома доносился треск и топот. В доме хозяйничали несколько «гадеров». С следующим хищником я столкнулся на крутой деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. Это была хитрая бестия. Увидев человека с ружьем, он не попытался убежать или броситься на меня – понимал: не успеть. Свернувшись в кольцо, «гадер» покатился по ступеням вниз. Сбей он меня с ног – Игорю Пришвину конец.
Я ускорился и успел трижды выстрелить, прежде чем чудовище вывалилось в сени. Первая пуля угодила ему в позвоночник. Живое кольцо ударилось о перила и проломило их. Разворачиваясь на лету в облаке летящих обломков, «гадер» бился о стены и падал, падал… Вторая пуля вошла ему в брюхо, немного не достав сердце. Третья ударилась чуть выше и пронзила «движок». Готов…
Людей я нашел в одном месте – вернее, то, что от них осталось. Матери не прижимали к груди детей, отцы не стискивали в окоченевших руках топоры и кочерги. Окровавленные куски тел лежали посреди огромной кухни, окружая большущую русскую печь с несколькими плитами. На сей раз я был точен. Тремя выстрелами положив трех лакомящихся человечиной «гадеров», я убедился, что здесь только мертвецы. Я наклонялся к человеческим останкам, чтобы определить, кто здесь – кто. Подобрал с пола откушенную женскую руку, пытаясь понять, не Настина ли она. Чужая! Слишком натружены пальцы. Потом разглядывал обрывок платья. Нет, такое бы она не надела. Насти не было. Нет ее! Нет! Господи, как я был счастлив! Мне даже не было стыдно за эту радость.
Я начал обшаривать дом. Он был довольно велик: на двух этажах жило двенадцать семей. Я звал:
– Настя!!! Настя! Это Михаил! Вылезай – не бойся!
Она не отвечала, и меня вновь начал охватывать ужас. Я заглядывал под кровати, распахивал дверцы одежных шкафов, лез в чуланы. Ни‑ко‑го. В комнатах только что кипела жизнь – и вот все мертвы. Поверить в это можно только умом, но не сердцем.
Во время поисков я убил еще двух «гадеров», – похоже, они, как и я, искали девушку. Убил походя, почти не целясь – руки все сделали сами. Итого восемь. В доме их больше не осталось. Но и патроны в моем патронташе подходили к концу.
Настя пряталась на самом верху – на чердаке, забившись под застреху. Только поэтому хищники ее не нашли. Она сидела сжавшись в комочек и не отвечала мне, даже когда я добрался до нее. Была она в домашнем платье и тапочках, а на чердаке холодрыга.
– Настя! Слава богу! – по‑бабьи причитал я, обнимая и гладя ее по голове. – Все будет хорошо. Все обойдется. Больше ничего не бойся.
Девушка не вскрикнула, не пыталась вырваться из моих рук. Она меня словно не замечала. Ее била мелкая дрожь, да глаза часто‑часто моргали. Я понимал: Настя в глубоком шоке, и нужно поскорей вытащить ее отсюда. Если она сможет идти своими ногами, спастись нам будет гораздо проще.
Наконец девушка сумела разжать намертво стиснутые зубы. Я влил ей в рот из фляжки глоток настойки «тимофеич», она закашлялась, на глазах выступили слезы. Она по‑прежнему не могла вымолвить ни слова, только благодарно смотрела мне в глаза.
– Настенька, хорошая моя… Надо идти. Вставай‑ка.
Зашевелилась, задвигалась еле‑еле. А время стремительно убегало, унося с собой надежду выжить.
Я помог ей встать на ноги, и мы побрели вниз, к выходу из дома. Мы шли обнявшись, и на миг я даже позабыл о свирепых «галерах», которые сейчас расправляются с останками местных жителей. Против всякой логики и здравого смысла мне казалось, будто нам больше уже ничто не угрожает, ведь отныне мы вместе!
Пока я возился с Настей на чердаке, в доме появились новые чудовища. Они производили много шума. Я оставил девушку на лестничной площадке между первым и вторым этажом. Мертвый «гадер» лежал внизу кверху брюхом и выглядел совсем не страшным.
– Только никуда не уходи, – наставлял я ее, теряя драгоценные секунды. – Жди меня. Если что – кричи.
Она согласно моргала ресницами. Но стоило мне исчезнуть в коридоре первого этажа, Настя тоже стала, хоть и медленно, спускаться вниз – туда, где оставила мать и приехавшего на каникулы младшего брата.
Расстреляв очередного аллигатора, я ощутил движение за спиной. Девушка шла прямиком на кухню. Она перешагнула через труп издырявленного мною «гадера», будто через обычное бревно, и как сомнамбула пошла дальше.
– Не ходи туда! – закричал я, чувствуя, что кричать бесполезно. – Не смотри! – Я никак не успевал добежать до Насти, схватить ее и силком утащить с того страшного места, где скорее всего нашли свою смерть ее родные: передо мной возник еще один «гадер» – старый самец, изукрашенный шрамами, словно мхом поросший.
«Сейчас она увидит и умрет, – крутилась в моей голове единственная мысль. – Сейчас она увидит и умрет…»
Я застрелил старика. Ноги чудовища продолжали двигаться, хотя головной мозг был уже пробит, словно «гадер» был бессмертен. Не дожидаясь, пока он рухнет, я кинулся на кухню и обнаружил Настю на груде мертвых тел. Она нашла коричневый ботинок своего брата, прижала к груди и упала навзничь, ударившись головой об угол плиты. Я бросился к ней, нащупал пульс. Жива!!! Из раны над ухом, склеивая ее чудесные волосы, текла малиновая кровь.
Пришлось нести девушку на руках. Стрелять я теперь не мог, быстро бежать – тоже. Мы становились легкой добычей для тех «гадеров», что насытились, пополнив запас энергии, но еще не успели обожраться и впасть в спячку ради долгого и тщательного переваривания проглоченной пищи.
Поселок умер. Ни выстрела, ни крика. Я шел через Тутолово наискосок, пересекая его единственную площадь по диагонали – мимо рудничной конторы. Это был последний очаг обороны, бой здесь кончился совсем недавно, и «гадеры» пировали внутри.
Около парадного подъезда валялся кверху сошками пулемет «кедрач» с заправленной лентой. Он не пострадал – зато у пулеметчика была откушена голова. Я не удержался и поменял на «кедрач» свое ружье с последней парой зарядов.
Ручник висел у меня на спине – на ремне через плечо, Настю я прижимал к груди, обхватив за поясницу и под колени. Чтобы открыть огонь, мне нужно было опустить ее на землю, сорвать с плеча «кедрач», прицелиться и уж затем давить на спуск. Однако все встретившиеся на нашем пути «гадеры» оказались слишком заняты своими делами и позволили нам уйти.

Глава пятая
Прыжок с кручи

Нас приютила семья приходского священника отца Феогноста – человека сурового на вид, но добросердечного. Настю пришлось выхаживать целых две недели.
После сытного ужина батюшка страсть как любил вести долгие беседы на отвлеченные темы – лучше всего философские, ведь собеседник ему попался благодарный. Зажигая толстенные восковые свечи и разливая в объемистые фарфоровые кружки подогретый и сдобренный специями кагор, отец Феогност блаженствовал, предвкушал сказочный вечер. Надеясь отвлечься от тяжких мыслей, я с готовностью включался в беседу. С Настей в это время сидела дородная супруга батюшки – Прасковья Макаровна. Прелесть она была – не попадья: нежнейшей души и неколебимого милосердия женщина.
Отец Феогност сразу догадался, кто мы такие и от кого бежим, хотя виду не подал. Дескать, всякий странник достоин приюта, а любая жизненная тягота – содействия и облегчения. Я понял это его знание через считанные часы и решил сам признаться. Конечно, не во всем. Я изложил батюшке наспех сочиненную легенду: был я некогда рядовым Истребителем Чудовищ Михаилом Галкиным – согласно моей поддельной, но безупречно выполненной паспортине, потом прятался, встретил девушку, в которую безумно влюбился. Ее родных загрызли «гадеры», и, кроме меня, у нее никого не осталось. Поверил мне хозяин дома или нет, не знаю, но вот в чем совершенно убежден: он ни при каких обстоятельствах не выдаст меня и Настю.
– Уважаемый Михаил Иванович, – отхлебнув кагора, заговорил святой отец. – Возвращаясь к нашему вчерашнему разговору… – Отец Феогност сделал паузу, чтобы недопитый кагор не остыл в кружке. Потом наши сосуды еще будут наполнены – и не раз. – Я говорил о том, что месть недопустима. О том, что дело отнюдь не в угодном Богу смирении, а в ее бессмысленности. Нельзя создавать замкнутый круг ненависти, из которого один выход – всеобщая смерть. Нельзя переносить свою войну в загробный мир, ждать Страшного Суда, дабы разрешить мирской конфликт. Все надо решать здесь и сейчас. А для этого кто‑то должен сделать первый, самый трудный шаг – и прекратить смертоубийство. Вы согласны со мной?
– Нет, батюшка… – Я тоже сделал паузу, но для того, чтобы выбрать выражения помягче, – не хотелось обижать священника даже в малом. – Вернее, согласен, но лишь отчасти. То, что справедливо для людских отношений, нельзя механически переносить на отношения двух враждебных, взаимоисключающих миров – мира людей и мира чудовищ. Запрещено не только логикой и здравым смыслом, но и чем‑то большим. Глубинным, потаенным знанием, если хотите. Самим устройством Вселенной, которое – от матушки‑природы… ну или от бога.
Помрачнев, отец Феогност едва заметно покачал головой, встал с оттоманки, чтобы принести со стола тарелку сушеных яблок, но так и остался стоять, грея руки у прекрасной русской печки.
– Люди и чудовища, – продолжал я, – в принципе не могут договориться, потому что… Вы ведь не пробовали договориться с осой, чтобы она вас не кусала? А с постельным клопом или медведем‑шатуном?
– Спору нет – удачные сравнения, – не отрывая ладоней от горячего беленого бока печки, отозвался батюшка. – Однако у клопов нет разума, а у некоторых чудовищ его даже слишком много. У вервольфа, например, или у «змеюки». Или, скажем… – он сморщил лоб, напрягая память, – у песчаного дракона.
– Не в бровь, а в глаз, батюшка. – Я развел руки и чуток наклонил голову, как бы сдаваясь на милость победителя. – Но вы бы сами вряд ли поверили, что охотник не станет стрелять, вдруг узнав, что пойманный им на мушку волк – разумен. Их роли, от века затверженные, вошедшие в плоть и кровь роли смертельных врагов не позволят им изменить правила игры.
– Но вы же, Михаил Иванович, не какой‑нибудь темный таежник. Вы – умнейший человек. Я знаю… – Властным движением руки он пресек мой вялый протест. – Вы обязаны попытаться. Признайтесь: вам ведь уже приходилось сталкиваться с разумными чудовищами нос к носу. И вы могли переговорить с ними, если бы захотели…
– И говорил, – бесцеремонно перебил я, внезапно ощутив, что этот разговор страшно меня утомил. – Не один раз. Отсюда моя уверенность. Полная и безоговорочная, – рубил я фразы, словно гвозди вбивая в крышку гроба надежды.
– Вы скажете: со стороны легко судить. И все‑таки мне кажется… – упорствовал батюшка.
– Миша! Федя! Идите сюда! – вдруг донесся из спаленки взволнованный голос Прасковьи Макаровны. – Настя в себя приходит. Зовет какого‑то Степу.
Мы кинулись на зов.
Явочные квартиры были провалены. Я проверял их одну за другой и всякий раз натыкался на устроенную Корпусом Охраны засаду или видел условный знак – поставленный на подоконник горшок с геранью. Дважды, когда я обнаруживал жандармов слишком поздно, за мной устраивали слежку. И я уходил от шпиков проходными дворами, в последний момент вспрыгивая на подножку трамвая или пассажирского мотора.
Итак, подпольной сети уже не существовало. Не получив помощи, мы с Настей подались в верховье Томи, в предгорья Кузнецкого Алатау. Там, среди сотен рудничных поселков и кустарных слобод, я надеялся затеряться как иголка в стоге сена. Ничуть не бывало.
Наша непохожесть сразу бросалась в глаза старожилам, хоть мы и прибыли из такого же рудничного края. А чужаков здесь не привечали. Почему? Боялись пришлых пуще моровой язвы, резонно полагая, что по стране в лютую годину гуляют одни только чудовища да беглые каторжане.
Местные власти требовали докладывать обо всех мало‑мальски подозрительных субъектах, и о нас добросовестно стучали околоточным да урядникам. Меня и Настю трижды задерживала конная стража. Всякий раз нас сажали в кутузку и после тщательного дознания отпускали, промариновав для верности пару лишних дней в околотке. На прощание мне шептали на ухо:
– Ехал бы ты отсюда, парень, подобру‑поздорову. Не ровен час, случится что.
Мы скитались по Кузнецкой губернии, пытаясь найти себе пристанище, и с каждым днем надежды наши таяли – равно как и звонкие «рамзинские» червонцы, зашитые в специальный денежный пояс, который я надевал под нижнюю рубаху. Еще немного – и мы останемся без копейки на каком‑нибудь богом забытом полустанке, и придется мне пропитания ради идти с кистенем на большую дорогу.
Ничего не поделаешь: вернулись в губернскую столицу – Кузнецк‑на‑Томи. В трехсоттысячном городе литейщиков и металлистов затеряться нетрудно. Настя могла снова пойти в гувернантки, а я бы устроился конторщиком или, на худой конец, приказчиком в лавку. Как‑никак, мой ярмарочный опыт кое‑что стоил.
Но кузнецкая страничка наших скитаний продлилась меньше недели. Нас выдал бывший каменский осведомитель Охранки, за какие‑то прегрешения сосланный в здешние края. Надеясь заслужить прощение, он расстарался и настрочил донос в несколько страниц, где живописал мои былые деяния. Читать его красочные сочинения в губернском полку Охраны не стали, ограничившись первыми строками: «Игорь Федорович Пришвин, беглый логик Гильдии Истребителей Чудовищ…»
Слава богу, я был вместе с Настей, когда начали окружать дом, где нам удалось снять пристойную и не слишком дорогую комнату. Я вовремя почуял приближение вооруженных людей. Нюх у меня – как у хорошей лайки.
– Надо бежать, – только и сказал я девушке.
Она глянула мне в глаза – словно обожгла, и ее невысказанный вопрос тут же растаял без следа. Настя была готова идти со мной куда угодно.
Бросив свой небогатый скарб, мы ушли через чердак на соседнюю крышу, оттуда – миновав богадельню и молельный дом баптистов – спустились в харчевню «Три барана». Смешались с толпой, гуляющей по случаю воскресного дня на Казацкой площади, где было устроено торжище и выступал цирк на колесах. И, незамеченные, пробрались в соседний квартал, где жил народ побогаче. Там взяли извозчика.
Опустив верх пролетки, я принялся за работу. Когда спустя полчаса мы добрались до постоялого двора на южном выезде из города, меня было не узнать: я надел парик, наклеил усы, с помощью линз сменил цвет глаз, добавил себе лет пятнадцать, умело организовав морщины на лбу и складки у рта. Нос мой приобрел кавказскую горбинку, а цвет кожи стал более смуглым.
Настя, широко раскрыв глаза, следила за этими превращениями, но так ни о чем и не спросила. Заговорив извозчика, чтобы он ничего не заметил и не запомнил, я подал девушке руку, и мы сошли на деревянные, местами утонувшие в грязи мостки. Теперь у нас одна задача – выбраться из города. Но как это сделать, если все дороги из Кузнецка намертво перекрыты?
На базаре я нашел цыгана и «уговорил» его уступить мне за гроши две ходкие лошадки и старенькую, но недавно починенную кибитку. Этот конокрад еще не скоро поймет, что его крепко обдурили.
Я выбрал южный выезд из города по одной простой причине: Кондомский тракт короток и ведет в тупик, упираясь в поселок Таштагол, за которым только горы. А потому именно этот тракт всегда охраняли хуже других. Но заговорить разом дюжину жандармов при исполнении не смог бы даже матерый старший логик – не то что я. Перебить их на кордоне – порезать финкой, пострелять из их же собственных автоматов – я, наверное, сумел бы, но не захотел. Настя не переживет такого испытания. Даже если я заранее уведу ее подальше – все равно потом узнает по глазам, что искупался в людской крови. Надо было напрячь извилины и придумать какую‑нибудь хитрость.
Документы и форма, принадлежащие командиру эскадрона конной стражи, достались мне без особого труда. Опытный и‑чу может заговорить любого мирянина – будь тот хоть ста пядей во лбу. И я стал Марабеком Айниевым, выходцем из знойной Гянджи. Вместе с юной супругой я направлялся в Темиртау к новому месту службы; в Куз‑нецке‑на‑Томи мы были проездом. Все честь по чести. Если, конечно, не встретится мне на кордоне – дьявольским попущением – кто‑нибудь из бывших сослуживцев этого ярого джигита.
Сослуживцев на кордоне не обнаружилось, зато столкнулся я там нос к носу с каким‑то оч‑чень странным типом. Это был тусклый и блеклый человечишка, кутающийся в лошадиную попону. Правда, не пахло от него лошадью. И человеком тоже. Ну совершенно ничем не пахло – а с живыми существами так не бывает.
Он пристально смотрел на меня, никак не желая отвести глубоко посаженные и словно бы тончайшей пленкой затянутые глазки, – так что, несмотря на мощный самозаговор, мурашки побежали у меня по спине. Хорошо хоть на мою Настю он не обратил внимания. Она, конечно, была надежно заговорена мной, однако такое «высверливание» выдержит не каждый заговоренный – тем более девушка, едва‑едва пришедшая в себя после смерти родных.
Внешне я был совершенно спокоен, а ведь этот чудик едва не проковырял меня насквозь. Быть может, он все‑таки что‑то сумел во мне разглядеть. По крайней мере, прекратив игру в гляделки, «попонщик» этакими беззвучными прыжочками подскакал к начальнику кордона. Довольно долго он шептал жандарму на ухо, искоса посматривая в мою сторону. Каждая секунда этого назойливого шептания показалась мне часом. И вскоре уже весь кордон уставился на меня, словно я был говорящим медведем или вышел на плац‑парад без штанов.
Мы ждали. Очередь двигалась еле‑еле. И тогда я, как истый горец – вернее сказать, нетерпеливый и гордый житель Востока, – не выдержал получасового стояния среди ждущих своей очереди нижних чинов. Я закатил грандиозный скандал. Издавая гортанные крики, я махал кинжалом перед носом у часовых, пинал полосатый шлагбаум и даже выплясывал лезгинку. То, что в муслимской Гяндже подобные танцы не в почете, сейчас не имело значения.
Настя тянула меня за фалды, пытаясь оттащить от разъяренных жандармов. Причем делала это совершенно искренне, без моей подсказки – от девичьего стыда. Тем ценней были ее трогательные попытки урезонить вошедшего в раж супруга. Как бы то ни было, жандармы нам поверили.
Начальник кордона, пожилой, потрепанный жизнью ротмистр, давно утративший молодецкий азарт, но не профессиональную бдительность, к моей самодеятельности отнесся довольно‑таки равнодушно. Не орал в ответ, не грозил гауптвахтой и тем более судом. Он подождал, пока мой запал сам собой исчерпается. И пришлось мне с Настей отстоять очередь на общих основаниях. Ротмистр внимательно проверил мои бумаженции, даже позвонил, доложив обо мне по команде. Но наверху к Марабеку Айниеву интереса не проявили.
Наконец нас выпустили из города. Понятное дело, ни в какой Темиртау ехать мы не собирались. В горы нам было нужно – махануть через Абаканский хребет и дать деру из этого негостеприимного края.
Настя поволновалась и успокоилась. Она во всем уповала на меня, раз и навсегда поверив в мои едва ли не сверхъестественные способности. Еще в доме батюшки я признался ей, что был и остаюсь беглым и‑чу. И это ее ни капельки не испугало.
Я погонял пару каурых лошадей, и кибитка неслась по бетонке, подскакивая на поросших травой стыках плит. Потом бетон кончился, и кибитку начала сотрясать мелкая дрожь. Колеса разбрызгивали дорожную грязь, словно отбрасывая назад всю нашу прошлую жизнь.
Да, мы вырвались из города. Но наша маленькая победа еще ничего не значила. То ли закутанный в попону «крысеныш» убедил‑таки ротмистра, что мы – не те, за кого себя выдаем, то ли еще какая напасть свалилась, но жандармский разъезд кинулся за нами вдогон через полчаса после отъезда из города.
Через пару часов жандармы замаячили у нас за спиной. Когда я почувствовал всадников позади, сразу все понял. Случайности тут быть не могло. Я взял Настю за руку. Она вздрогнула, посмотрела на меня и кивнула.
Мы съехали с тракта на проселок. По прямой в кибитке от верховых нам было не уйти. Впрочем, разве на проселке наши лошади отрастят крылья? Преследователи нагоняли. Их было что‑то уж больно много – едва ли не эскадрон.
Мы бросили кибитку и пустились через густой березняк, обходя стороной заросли кедрового стланика. Жандармы тоже спешились и, развернувшись в цепь, двинулись следом. И все‑таки на этот раз мы ушли. Однако впереди нас ждала изнурительная трехнедельная погоня.
Мы бежали из Лоскутовки среди ночи. Я за полверсты почуял приближение жандармского эскадрона. Будто ледянал рука вцепилась в загривок и встряхнула так, что искры сыпанули из глаз. Я вырвался из удушливой полудремы, подскочил на расстеленных на полу медвежьих шкурах. Не сразу сообразил, что к чему.
Потом разбудил Настю, прошептав несколько раз ее имя, жадно поцеловал в маленькое розовое ушко и тут же отстранился – не время. Настя продрала слипшиеся глаза. Я протянул ей одежду и сам стал быстро одеваться, приплясывая голыми ступнями на стылых половиках. Мы собирались шумно, но не разбудили спящих хозяев. Мой сонный заговор был хорош.
Жуть как не хотелось покидать жарко натопленную, гостеприимную избу. За окном улица тонула в молочном мареве. Капли медленно стекали по стеклу. Раннее утро. Нежданная оттепель. А назавтра, быть может, новый заморозок… Куда идти, где искать приют?
Ночевать в тайге – дело привычное. Перетерпеть можно что угодно – даже гнус, от которого, как ни странно, с каждым годом все меньше помогали стократно проверенные заговоры. Но если нет впереди ясной цели, то воля к сопротивлению тает день ото дня и никакой логикой ты не заставишь себя переться через топи. Да что там топи: нет сил пробиться сквозь бурелом, обогнуть по каменистым кряжам опасное жилье. Ноги сами ведут к лесным дорогам, тореным тропам, где нас и поджидают жандармские дозоры да казачьи разъезды.
Плохо смазанные дверные петли скрипнули напоследок – будто провожали нас в сумрак и туман. Уже брехали на дальнем конце деревни собаки, почуяв приближение чужих, когда мы с Настей перелезли через плетень и, пригибаясь, сиганули по убранному полю к лесу.
В шерстяных шароварах, бесформенном свитере и кепке, скрывавшей ее собранные в узел волосы, Настя была похожа на сбежавшего из дому мальчишку. Туго набитый вещмешок заставлял ее чуть горбиться. У меня был свой собственный неподъемный рюкзачина, и я не мог забрать себе весь груз.
Моя любимая бежала хорошо, дышала ровно и почти беззвучно. Еще не успело укатать ее наше затянувшееся бегство. Стерня пружинила под ногами, мы рассекали грудью плотную, влажную пелену, прохлада омывала нас бодрящими струями, так что хотелось взять лодку и плыть. Стена деревьев была все ближе и ближе.
– Стой! – гаркнули позади.
Словно пуля вошла в хребет… И я понял – не успеть. Если нас заметили, то по этому лесу не уйти – редкий он, почти прозрачный: конные настигнут на рысях.
– Ма‑амочки!!! Уби‑и‑ва‑а‑ют!!! – истошно заголосили в ответ.
– Да стой ты, дура! – басил кто‑то с досадой. – Юбку порвешь!
– Лучше без юбки остаться, чем в подоле принести! – отвечала женщина уже спокойней. – А ну не подходи, кобель окаянный!
– Ух ты‑ы! Пронесло! – выдохнул я задержанный в груди воздух – полминуты несся не дыша. – На всю деревню вопят. Мы под шумок и уйдем…
Настя на бегу испуганно глянула на меня. Я подмигнул и, по‑моему, только еще больше ее напугал. Когда мы влетели под деревья, я затормозил, придержал девочку мою, обнял. Грудь ее яростно вздымалась под рукой. А чему вздыматься‑то вроде?..
Желанная моя показалась мне сейчас такой маленькой, беззащитной – почти ребенком. И до того стало ее жаль – хоть волком вой. Зачем я навязал ей свою любовь, не сдержав данную самому себе клятву? Ноженьки ведь истопчет, личенько ветками исхлещет, сердчишко сорвет – вон оно, как у зайчонка перепуганного, колотится, из груди рвется. Загоню ведь, вусмерть загоню… Господи спаси! – в который уж раз обратился я к небывшему нашему богу.
– Ничего, милая. Все обойдется, – шептал я, потеревшись лбом о ее шелковистый, пахнущий конопляным маслом затылок. – Ушли мы от них. Очень вовремя ушли. Теперь все будет хорошо.
– Убьют нас, Игореша. Не сегодня – так завтра, – тихо говорила она, и я не решался возразить. – Но я не жалею. То, что мы нашли друг друга, – чудо. Значит, так угодно судьбе.
Она повернулась ко мне лицом и прижалась к моей груди с такой силой, будто хотела войти внутрь, слиться с моими легкими, сердцем, стать частью моего тела. Обхватила меня руками, чтобы уж больше не отпускать.
– Мы будем жить, – собравшись с силами, заговорил я. – Всем назло. Мы теперь всегда будем вместе – что бы ни случилось. Но сейчас надо уходить. Они слишком близко. Пойдем, родная.
Мне вдруг почудилось, что Настя заплакала, но я так и не узнал этого наверняка, потому что она побежала, огибая стволы осин и берез. Я пустился за ней. Мы растворились в тумане, будто и не было нас. Кидайте сети, ребятки, багрите дно…
Девочка моя слишком устала бегать по тайге. Нам не оторваться.
Жандармы прижимают нас к речному обрыву. Березняк давно кончился, дальше одни сплошные елки – сотни, тысячи, миллионы елок, которые цепляют нас за одежду, хлещут ветками по лицу. Конца и края им нет. А жандармы неутомимо идут по нашим следам. Слышно, как они весело перекрикиваются, дурачатся, кто‑то даже запел «Мурку», пока начальник не приказал заткнуть пасть.
Танжерка уже совсем близко. Загонная охота подошла к концу. Редкая цепь жандармов уплотняется. Они не торопятся – деваться нам некуда.
И вот мы стоим на обрыве, прижавшись друг к другу, а под ногами, далеко внизу, бурлит и пенится, набрасываясь на острые зубья скальных обломков, речка Танжерка. Берег здесь до того крут, что спуститься к воде можно, лишь ласточкой сиганув с высоты, – или о камни расшибет, или о воду расплющит.
С трех сторон река. Когда‑нибудь подмоет Танжерка обрыв, и рухнет гигантская глыба, перегородив русло. Нам некуда бежать. Остается лишь, по‑прежнему обнявшись, прыгнуть вниз. Один шаг – и готово. Так просто, так легко. И всем нашим мучениям конец…
Мы стояли на обрыве, а под ногами, в извилистом ущелье, разъяренные волны набрасывались на гранит, пытаясь его разгрызть, но только облизывали камень и уносились прочь, посрамленные. Извечное противоборство двух стихий – земли и воды. И никому из них не познать окончательной победы. Вот и наша жизнь – вечное коловращение, череда атак и отступлений, чересполосица удач и провалов. Только в конце пути – так скоро и так не скоро – неотвратимое исчезновение из мира.
Мы не думали о смерти. Мы ни о чем не думали в этот затянувшийся миг счастья. Мы были вместе – больше ничего не нужно. Да больше ничего и нет в этом озлобленном мире.
Жандармы увидели Настю – и я почуял: облизываются как коты на сметану. Меня‑то они скрутят и отвезут в Ломов, чтобы сдать командиру эскадрона Охраны. А там – спецвагоном до Столицы. Скорее всего в сопровождение по такому случаю выделят эскадрон жандармов. Меня непременно должны судить в Верховном суде, на публичном процессе. Громкое дело будет – так решено в верхах. И непременно закончится оно показательной казнью.
А вот девочку мою они… Насчет Насти приказов не поступало – руки у них развязаны.
– Чтобы превратиться в зверя или птицу, нужно раздеться догола и перескочить через нож, – спокойным голосом произнес я. Свой страх я подавил усилием воли и самозаговором. Нельзя было пугать Настю.
По всем правилам нужно прыгать через двенадцать ножей, но не таскать же их повсюду с собой. Впрочем, и одного хватит, если с чувством прочитать хорошее заклинание.
– Ты уже пробовал? – затаив дыхание, она ждала ответа.
– Этот фокус мы проходили только в теории, – честно признался я. – Но другого выхода нет.
– Ты не боишься?
– Чего?
Настя молчала, смотрела на меня испуганной птицей. Наверное, ей будет совсем легко перевоплотиться.
– Что не сможем вернуться? – догадался я. – Лучше быть живым и свободным зверем, чем мертвым или закованным в кандалы и‑чу.
– Что не получится, – наконец выдохнула она. И только тут я понял, насколько ей страшно.
Я вытащил из‑за голенища и воткнул в землю отличный метательный нож настоящей дамасской стали. Давным‑давно лучший кедринский кузнец по заказу Гильдии из сломанного оттоманского ятагана ухитрился изготовить аж целых три штуки.
Я собрал в кулак все свои силы и трижды прочитал один и тот же заговор. Жандармы встали, когда до обрыва оставалось пройти каких‑то полсотни саженей. Им казалось, что они по‑прежнему идут, а на самом деле лишь переступали с ноги на ногу.
– Начинай раздеваться и повторяй за мной, – велел я Насте. – Только не ошибись. И смотри на меня: как только взмахну рукой, прыгай через нож. – Она покорно кивнула, и я начал читать по памяти: – Именем богини Артемиды, покровительницы перевоплощений…
– Именем богини Артемиды… – зазвучал ее срывающийся голосок. Это было похоже на школьный урок, правда, вместо парт – валуны, а вместо лоботрясов‑учеников – солдаты да унтера в пропыленной голубой форме.
Я загораживал Настю от жандармов, раскинув руки и широко распахнув поношенный армяк. Они так и не разглядели, что она разоблачилась, сложив вещички у ног. Взмах руки, и на последнем слове заговора Настя, скинув последние одежки, прыгнула через нож. В глазах у меня на миг потемнело, а когда вновь прояснилось, рядом никого не было.
Сердце сжалось в груди. Глянул на реку. Ниже кромки обрыва – над пегими пенными волнами – судорожно махала крыльями огромная белая птица, ловила воздушную струю и тут же снова обрывалась, теряя сажень‑другую высоты.
«Вышло! Вышло, черт дери!» – беззвучно выкрикнул я. Пласт земли не выдержал моего веса, оторвался от обрыва и, рассыпаясь в воздухе, полетел вниз. Я потерял равновесие и едва не рухнул следом за ним в пропасть. В последний миг исполошно взмахнул руками – и меня отбросило на шаг от края.
– Успокойся! Держись! Жди меня! – кричал я птице. Вряд ли Настя меня слышала, вся отдавшись борьбе с непокорными воздусями.
Я не знал птиц такой породы. Закон сохранения должен соблюдаться: люди превращаются в животных равной массы, так что матери‑природе нужно напрячь фантазию, создавая новый вид живых тварей. Тоже своего рода чудовищ – противных законам эволюции…
Жандармы вообразили, будто девушка спрыгнула с обрыва, чтоб не даться им живой, и, преодолев заговор, гурьбой бросились ко мне – вдруг решу последовать за ней? В моем распоряжении оставались секунды. Срывая с себя телогрейку и шаровары, скороговоркой бормотал я слова заговора, но все равно не успел. Когда оставалось произнести две последние, ключевые фразы, очухавшийся первым жандарм набросился на меня.
Простым рукопашным приемом я перекинул его через себя. Жандарм шмякнулся спиной о край обрыва и исчез. Вопль ужаса вырвался из него уже в полете – по ту сторону жизни и смерти. Я не хотел его убивать, но война есть война.
Предпоследняя фраза заклинания произнесена. Осталась последняя. Теперь жандармов было двое – тех, что опередили остальных. Эта пара летела на меня, словно таран. В мгновение ока сжавшись в тугой комок, я поднырнул им под руки. Жандармы пронеслись мимо и ласточкой нырнули в никуда.
Остальные затормозили, остановились в пяти шагах от меня. И тут я прочитал заключительные слова заговора, скинул исподнее. Можно прыгать. Глянул под ноги, и сердце оборвалось. Ножа не было. Кто‑то из жандармов зацепил его ногой, и мой «оборачиватель» улетел вместе с ними в пропасть. Сейчас действие заговора кончится, и я не смогу его повторить.
Один миг на размышление. Я бросился к застывшим неподалеку жандармам. Время для меня замедлилось, а они не ожидали подобной наглости от загнанного в угол, безоружного, а теперь еще и голого противника. В прыжке я ударил тощего унтера ногой в лицо. Унтер начал падать, и, пока он, словно завязнув в густом воздухе, все никак не мог грохнуться оземь, я выхватил из его ножен шашку. Однако стоявший рядом подхорунжий не сплоховал и успел‑таки выбить ее у меня из рук. Шашка вонзилась в грунт у нас под ногами.
«Поздно! Поздно!» Ужас долбил мою голову. На меня кинулись все разом. И от отчаяния повторив последнюю, ключевую фразу заклинания, я перепрыгнул через воткнутую в землю шашку.
Вспышка в глазах. Валящиеся грудой тела. Могучая птица, раздирая сабельными когтями лица и руки людей, выкарабкивается из‑под них. Руки тянутся за ней, хватают ее за ноги, за хвост, выдирая пучки перьев. Она яростно взмахивает крыльями, пытаясь оторваться от земли, тянет с собой кого‑то из жандармов…
Наконец руки разжимаются, и птица кидается с обрыва, на лету расправляя паруса крыльев. Запоздало ударяют выстрелы – палят те, кто не сунулся в кутерьму. Пуля прошивает левое крыло, не задев кости. Можно лететь. Взмах, взмах, еще один…
Вскоре я догнал Настю – за поворотом реки, там, где не достанут жандармские пули. Она планировала, следуя речной стремнине, едва не чиркая маховыми перьями волны.
Черная и белая птицы – огромная и чуть поменьше – соединились в сажени над водой, коснувшись друг друга кончиками крыльев. Одновременно взмыли вверх, соприкоснувшись на миг грудками, и снова разлетелись в стороны. Они кружились, то сближаясь, то удаляясь друг от друга. Затем, поймав воздушный поток, плавно поднялись над Танжеркой, чтобы начать дальний перелет. Они устремились на юг – в сторону чужеземных гор и пустынь.

Глава шестая
Мумия на корточках

Ох как непросто свыкнуться с новым телом, его поразительными возможностями и жуткими, на взгляд человека, недостатками. Попробуй за считанные минуты научись справляться без рук. Сумей пользоваться крыльями так, чтобы они не смятым парашютом бросали тебя в последнее пике, а несли над землей. Ощути свои новые размеры, впишись в окружающую среду, не пытаясь втиснуться в отверстие вдвое меньше тебя размером и не биясь о верхушки деревьев, крыши и телеграфные провода…
Учиться методом проб и ошибок мы не могли. Слишком дорогими вышли бы эти уроки. Я то и дело вынужден был заговаривать себя, чтобы не врезаться в скалу или не зацепить верхушку кедра. А вот как помочь Насте? Был ли достаточен для заговора гортанный птичий клекот, который я издавал?
Общеизвестно: произнести заклинание про себя недостаточно – необходимо облечь его в звуки. Птичья «речь», за исключением речи попугаев, скворцов и воронов, нечленораздельна, а наши с Настей голосовые связки были ничуть не лучше гусиных или воробьиных. Но я упрямо предпринимал одну попытку за другой, оглашая небеса странными пронзительными звуками.
Удивительно: моя жена ни разу не упала. Помаленьку научившись летать, она упорно следовала за мной. Правда, слишком, слишком медленно. Я мог лететь втрое быстрее, и мне то и дело приходилось делать круги, поджидая Настю.
Моя жена… Как странно звучат эти два слова. В Кузнецке‑на‑Томи мы стали мужем и женой. В той самой дешевой квартирке, откуда нам пришлось улепетывать по крышам. До последнего я оттягивал наше соединение, сочетание. Даже когда понял: не сможет она прожить без меня…
Я долго не мог побороть свой страх. И, по правде говоря, правильно, что боялся. Не имел я права втягивать мирскую девушку в круговерть погонь, предательств и смертей. Не имел… Но любовь нельзя уговорить.
Надежды выловить мой нож со дна реки или найти того подхорунжего с шашкой у нас не было. Добудь мы эти «железяки», остальное – дело техники: взлететь в небо с зажатой в стальных когтях шашкой, выпустить, чтобы она вонзилась в верхушку утеса, – и перепрыгивай (вернее, перелетай) через нее сколько душе угодно.
Оставалось надеяться на помощь фаньских и‑чу, начавших практиковать умения четыре или даже пять тысяч лет назад. Они присоединились к Гильдии на рубеже старой и новой эры по непонятной мне причине – разве что из жалости к беспомощным, но самоотверженным европейским собратьям? И мы полетели на юг‑восток – в дикие западные уделы некогда могущественной, а ныне разорванной на части Империи Фань.
Я решил направиться в древний город Баян‑Гол, к Великому Логику Шэнь Чжэню, опальному со дня воцарения в Фаньском царстве второй тангутской династии. Шэнь Чжэнь отбывал в этой глуши почетную ссылку.
Путь неблизкий: над тайгой и степями, а потом самое страшное – тыща верст над хребтом Хангай, над солончаками Долины Озер и безжизненной пустыней Гоби. Многодневные странствия без воды и пищи – непросто заставить себя охотиться на живых тварей.
…Мы летели на юг‑восток уже третий день. Настя еле‑еле махала широкими крыльями. Она не умела правильно лететь – ловить восходящие потоки воздуха, планировать как можно чаще и дольше, используя прекрасные возможности хвоста. А без еды ее силы таяли еще быстрей, но она так и не смогла себя пересилить и начать охоту на зайцев, мышей или сусликов. Мне‑то, опытному и‑чу, еще мальчиком наученному выживать в тайге, совершившему сотни походов по диким местам, было не впервой питаться мелкой живностью. К парному мясу привыкнуть не труднее, чем к зеленым ягодам или сырым грибам.
Я как мог старался облегчить Насте долгий путь: приносил ей в клюве ветки с гроздьями ягод, находил удобные места для водопоя, строил для ночевок что‑то вроде огромного гнезда. Это пока мы летели над лесом. А что я мог сделать, когда начались камни и пески? Она слабела с каждым часом, и мы летели все медленней.
До Баян‑Гола нам не добраться. В пустыне Настя погибнет, да и я, если останусь с ней, – тоже. А я останусь… Ничего не попишешь – придется сделать остановку. Надо только выбрать подходящее место. Такой оазис, где мы сможем передохнуть, напиться вдосталь и утолить голод. Вот и думай…
Если бы я хоть что‑нибудь понимал в джунгарских пустынях, ни за что не забрался бы в этот раскаленный мешок. Мы очутились меж двух остроконечных скальных гряд. Долина имела узкую горловину, перекрытую маленькой, но неприступной крепостью. Там, под ее защитой, в зеленом раю оазиса жили сотни людей.
Под расплавленными небесами песок плавился от жары. Золотая сковорода солнца размером с полмира висела над головой, грозила сжечь заживо. Ведь в напоенный жизнью оазис нас не пустили. И животворный источник по‑прежнему струился не для нас. В залетных птиц стреляли через бойницы сторожевой башни. Из старинных кремневых ружей и новенького саксонского пулемета. Не попали. То ли стрелки никудышные, то ли особо и не целились – просто давали понять, что нас здесь не ждут.
Мы вынуждены были опуститься в скалах. Серо‑бурый мир, раскаленный пуп земли… Я силою самозаговора заставил себя ступать по этим едва не дымящимся от жара камням. Отдергивая обожженные лапки, Настя издавала слабый писк и жалобно топорщила перья – ей было совсем плохо. Но я ничем не мог помочь – не понесешь же ее в крыльях…
С трудом найдя в скале щель достаточно глубокую и широкую, чтобы вместить пару таких здоровенных созданий, мы сложили крылья, пригнули головы и кое‑как втис‑нулись. Мы оказались в тени – уползли из семидесятигра‑дусного пекла в блаженное сорокаградусье. И вскоре провалились в болезненную полудрему, когда мозги продолжают кипеть, черные круги наплывают в глаза, затмевая окружающий мир, в висках гудящим набатом пульсирует кровь, а в ушах с оглушительной монотонностью звенит сама Вселенная. Она кружится как волчок, и мы кружимся вместе с ней, кружимся, кружимся…
Поздним вечером, когда солнце опустилось за каменный частокол скального отрога, мы с Настей отправились за добычей. Она наконец‑то решилась принять участие в охоте, – вернее, ее новое тело решило за нее. Помните Сказ о девице‑оборотне: «зверем алчущим обернулася, кровушки горяченькой напилася»?
Поймать суслика было на удивление просто и приятно. Мелькнувшая на фоне камней тень, неслышное царапанье коготков и застрявший в маленьком горлышке писк. Неудержимое желание поймать, схватить… Не помня себя, не видя ничего вокруг, кроме этого сочного, сладостного существа, которое должно, немедленно должно стать твоей добычей! Стремительный бросок, удар…
Почувствовав трепыхание горячего тельца в когтях, я ощутил восторг. Сначала охотничий инстинкт пересилил во мне человеческое, а теперь плотская радость удачливого хищника перевесила все прочие чувства. И я испугался. Быть может, сильнее, чем когда‑либо. Страх, что уже не смогу вернуться, навек останусь в птичьем теле, с каждым днем безвозвратно утрачивая человечность, был столь велик, что я оцепенел. Меня окатило холодом; он пропитал мою грудь, сжав легкие в ледяной комок.
Я боялся тронуться с места, потому что любое мое движение было бы движением пернатого. А я желал, страстно желал остаться человеком! И лучше умереть человеком, чем жить вот так вот – птицей. Еще несколько дней назад я думал совсем по‑другому.
Но еще больше я испугался за Настю. Нервы ее и так на пределе. Выдержит ли она новое испытание? И мне захотелось во что бы то ни стало оградить Настю от этого кошмара, не дать ей вместе со мною уже и внутренне превратиться в животное. Но было поздно: белая птица, казавшаяся в сумраке пепельной, жадно рвала тушку суслика. Жажда жизни – она сильнее нас…
Я увидел этот кровавый пир и сломался. Перестал сопротивляться, позволив своему организму взять верх над разумом.
Утолив голод и вдосталь напившись горячей крови, мы опьянели от сытости. На время мы утратили осторожность и, не скрываясь, сидели на большом остывающем камне. А вокруг шуршала, топотала, звенела и пищала ночная жизнь горной долины.
Затем мы полетели искать место для ночлега. Обретенная сытость словно бы прибавила нам зоркости и даже удачи. Вскоре мы обнаружили несколько входов в рукотворные пещеры и статую человека, высеченную скорее всего из песчаника, – сидящего на корточках старика.
Похоже, когда‑то это был буддийский монастырь, а нынче пещеры служили прибежищем для самых разных божьих тварей. Чем мы хуже других? Вот только охотиться в тесных пещерах огромным крылатым созданиям вроде нас несподручно.
Мы решили найти для себя обиталище попросторней; правда, его может облюбовать стая волков или барс, но эту братию мы наверняка обнаружим первыми. Во всяком случае, я убеждал себя в этом, и весьма преуспел.
Подходящая пещера нашлась – усыпанная мелкими косточками и пыльной шерстью. И мы с радостью разместились на ночлег. Прижались друг к дружке и закрыли глаза, пытаясь увидеть добрый сон. Настя положила голову мне под крыло.
Среди ночи в пещеру сунулся какой‑то пронырливый зверек, но, испуганный моим шипением, убрался восвояси. Других происшествий до рассвета не было.
К утру мы успели проголодаться, однако придется снова ждать ночи. На сей раз надо раздобыть пищи побольше, чтобы остался запас на долгий раскаленный день. Нам нужно копить силы для нового перелета. А пока мы пережидали пекло в своем убежище, предаваясь тревожным мыслям, и наводили порядок в полетном снаряжении – чистили и приглаживали перья.
Что‑что, а птичье зрение и слух поистине великолепны. Людей мы заметили издалека. Они нас не видели – это уж точно. Нимало не испугавшись, мы следили за ними из своего укрытия. Саженях в двадцати от прямоугольного входа в обширную пещеру шесть маленьких фигурок окружили покрытую пылью статую старика. Это были дети, точнее сказать, мальчики лет десяти. Древняя статуя притягивала их как магнитом.
К вечеру жара начала спадать, и мальчишки пришли поразвлечься. Они трогали статую руками, терли песком, потом завели что‑то вроде хоровода и наконец стали бросать в нее камнями. Маленькие обломки ударялись в голову, руки, грудь старика и отскакивали, разлетались в разные стороны.
Мое терпение лопнуло. Чуток разбежавшись, одним взмахом крыльев я оторвался от каменного крошева и поднялся в воздух. Черная тень, внезапно вынырнувшая из‑за скального выступа и ринувшаяся на мальчишек, вызвала переполох и всеобщий испуганный визг. Пригибаясь к земле и закрывая головы руками, сорванцы опрометью бросились бежать. Покой статуи был восстановлен.
Я опустился на камни рядом с ней и смог разглядеть мелкие детали. Неведомый скульптор изваял не живого человека, а мумию. Это был обнаженный, худой, невысокий старик с узкими глазами, большими ушами и плоским лицом. У него почти не осталось волос. Не очень‑то похоже на статую. Не мумия ли это на самом деле?
Позади зашуршал песок, посыпались мелкие камушки. Я обернулся. Настя выбралась из пещеры и, смешно переваливаясь с боку на бок, заковыляла сюда. Взлететь она не пыталась – быть может, еще не могла. Она что‑то негромко пищала, но я ее не понимал.
Не знаю, что на меня накатило, но я вдруг мысленно прочирикал первое всплывшее из памяти заклинание обращения, резко нагнул голову и клюнул мумию в макушку. Я почувствовал в клюве вкус пыли и еще – вкус застарелого вяленого мяса. Мумия вздрогнула, как будто ощутив боль, вздрогнул и я: мне показалось, что она оживает.
«Сколько еды пропадает впустую», – сказал мой ноющий от голода желудок.
«Нехорошо питаться людьми – даже мертвыми, – ответил я ему. – К тому же этот старичок не первой свежести».
«Ничего, сойдет, – упрямо возразил желудок. – Я все переварю – я такой…»
Я чувствовал, что птичий желудок намного сильнее моего человеческого «я» и рано или поздно меня дожмет. Я подчинюсь диктату и начну склевывать мумию кусочек за кусочком.
Настя очутилась совсем рядом, обошла статую кругом, словно примериваясь, и тоже клюнула ее в макушку. Я едва успел повторить заклинание обращения. Пожалуй, из одного лишь упрямства я пытался превратить мумию человека в высохший труп шакала. А как еще избежать постыдного людоедства?..
Мумия снова вздрогнула, но в шакала не превратилась. Настя проглотила отщипнутый кусочек скальпа и замотала головой, задирая клюв, будто мертвечина застряла у нее в горле.
– Курлык, – наконец сказала моя жена и, быстро‑быстро переступая куриными лапами на горячем камне, потешно взмахивала засиявшими в лучах солнца крыльями.
Золотой шар висел над гребнем хребта, расстреливая ослепительными лучами мою голову. Горный склон и зев пещеры расплывались у меня в глазах. Предзакатное солнышко несомненно пыталось вышибить из моей башки остатки человеческого разума. А я ведь и без того уже наполовину стал думать как птица.
«Хватит дурить, – ворчливо сказал мой желудок. – Пора приступать к трапезе». В отчаянии я подскочил к старику и, в третий раз прочитав заклинание, со всей силы клюнул его в изрядно раздолбленную макушку. Пронзительный крик опрокинул меня наземь. Я так растерялся, что даже не пытался спастись.
Мумия закричала еще раз и начала подниматься с корточек. Медленно, с явственным скрипом она распрямила спину, подняла руки и на минуту скрылась в пыльном облаке. Перепугавшись, Настя бросилась наутек, споткнулась о камень, кувыркнулась, едва не сломав шею, и распласталась на земле. Схватившись за голову и мыча, мумия начала приплясывать от боли, а потом стала загребать ступней серый песок и швырять его в мою сторону. Я едва успел прикрыть голову крыльями.
– Проклятые варвары! Вы чуть не вышибли мне мозги! – по‑уйгурски прокричал старик. Правда, топать ногами и осыпать меня песком он перестал.
Я прекрасно понял его филиппику. Логики обязаны знать языки соседних народов – и тюркский в первую очередь. То, что он назвал нас, огромных птиц, варварами, поначалу проскочило мимо моего сознания. А когда дошло, от изумления я прослушал остальную часть его гневной тирады.
– Крх‑уить, – только и смог вымолвить я, пытаясь сказать ему: «Простите, мудрейший, мы лишь хотели вернуть вас к жизни».
– Какое добросердечие! – прошипел он, как будто слышал мою мысль от начала до конца. – И какие острые клювы…
Старик держался за свою израненную голову. По безволосой его коже протянулась бурая дорожка мокрой пыли – на щеку стекал кровяной ручеек. Старик не спешил или не умел заговорить кровь.
– Крха‑хью. Хуа‑уа, – изощрялся я по‑птичьи, желая произнести: «Нам очень жаль, но другого пути не было».
– Невежды! – воскликнул старик. – Трудно придумать более никудышное заклинание. Ну да ладно… Поздно сетовать о всходах, когда рис убран.
– Крх‑фьюить, – пропел я, что означало: «Ваша мудрость потрясает, как и наше незнание».
– Уж никак не предполагал, что и на Севере в почете лесть. Впрочем, у вас она столь же груба, как вся ваша культура, – пробурчал старик.
Он устал стоять и опустился на корточки. Мы с Настей тем временем успели подняться на ноги и усиленно отряхивались, чистили перья.
– И что теперь прикажете делать? – обращаясь к сияющим небесам, осведомился старик. Небеса промолчали. – Вы нарушили мое самосозерцание, и я не скоро смогу вернуться к прерванному занятию. Придется вернуться в мир и… – Он замолк, словно захваченный какой‑то важной мыслью. – Или вы даны мне небесным владыкой Шанди… – Снова не договорил и на сей раз молчал дольше минуты. Он посмотрел на нас пристально, сощурив и без того глаза‑щелочки, покачал головой, тут же скривившись от боли. – Вы по уши в помете, юнцы. Давненько я не видал столь знатно вляпавшихся в помет. Так и быть – я верну вам первоначальный облик. Но при одном условии: три года вы будете служить мне верой и правдой. Пока я слишком слаб, чтобы в одиночку выжить на краю Вселенной.
Он не ожидал ответа. Знал и так: мы согласны на все.
– Пошли‑ка в тень. Здесь недолго получить солнечной колотушкой по голове, – в первый раз улыбнувшись, произнес старик. Улыбка получилась хитрая и страшная – из‑за наполнявших рот черных кривых зубов.
И наша троица заковыляла в ближнюю, наиболее просторную пещеру. Она была полна потрескавшихся, рассыпающихся в пыль, измолотых беспощадным временем статуй Будды. Это действительно был древний монастырь – времен Великого шелкового пути. И с нами говорил древний кудесник – самое малое, времен победоносного генерала Буонапарте.
– Кр‑хули. Крха‑кью, – произнес я, уверенный, что ожившая мумия меня поймет.
– Хотите знакомиться… И‑Го и На‑Сяо. Странные имена, но я слышал и почудней. А меня зовут просто: Ли Хань. Меня выслали из Поднебесной, когда ваши прапрадеды еще не вышли из материнской утробы. Я – скромный лекарь, не угодивший мандарину… А сейчас я хочу выспаться. Разбудите меня, когда за нами придут. – И старик улегся прямо в пыль, свернувшись в клубок, как большущий кот.
Нам оставалось только развести крыльями. Ну и дела… Судьба оказала нам милость – даровала невероятную встречу с удивительным стариком, которая разом перевернула нашу жизнь.
Напуганные мною мальчишки наутро вернулись в горную долину в сопровождении нескольких мужчин, вооруженных луками и кремневыми ружьями. Ли Хань встретил их на пороге пещеры.
– Поздно явились! – гневно произнес он по‑фаньски. – Но я не вижу розог! – Пришедшие не нашлись что ответить. – Запоздавшее наказание открывает дорогу к плахе, – продолжал старый фанец, и ему внимали, все ниже склоняя головы. – Порка – лучшее спасение от палача… – Он еще долго учил их жить.
Наконец отряд тронулся в обратный путь. Ли Хань сидел на импровизированных носилках: к двум длинным ружьям были привязаны уложенные поперек колчаны и на‑лучья. Мы с Настей то парили в вышине, то описывали круги над головами, приноравливаясь к скорости пешеходов. Пока еще не поротые мальчишки бежали впереди, крича и размахивая руками, как будто в деревню направлялось царское посольство, а не пыльный старик в сопровождении пары странных птиц.
– Эге‑гей! Смотрите, кого мы ведем!
Миновали крепость, которая на деле оказалась еще меньше, чем почудилось нам вначале. Какой спрос с усталых, голодных, напуганных пальбой птиц?.. Стражники глядели на нас, разинув рты и выпучив глаза. И только вороненое дуло пулемета на всякий случай провожало нас в полете над сторожевой башней.
Мужчины зашагали веселее, значит, скоро дом. Затем носильщики поменялись и едва не помчали бегом, словно боясь куда‑то не успеть. Мы приближались к оазису, из которого старик ушел еще в прошлом веке.
В первый миг оазис показался мне райским уголком. Плоть ненавистной пустыни раскололась под напором подземных вод, и она отступила, лишь время от времени огрызаясь песчаными наносами и ураганными ветрами, которые пытались сорвать тонкий слой плодородной почвы.
Уже потом, когда очеловечился и смог обойти новое место обитания из конца в конец, я осмотрелся в оазисе как следует. Осмотрелся и ужаснулся. Жалкие хибары, прячущиеся за высокими дувалами. Глубокие арыки с мутной водой на самом дне. Вонючий дым от горящего кизяка. Голая земля, считанные деревья и густые заросли кустарника, подковой охватывающие источник. А еще лоскутки заботливо возделанных полей, на которых круглый год копошится фаньская часть местного населения…
Разглядели мы нашего спасителя только теперь – когда он смыл с себя вековую пыль и грязь, оделся в чистые и аккуратно заштопанные обноски. Он словно сошел с древней фаньской акварели: старик‑мудрец с высоким лбом, плавно переходящим в огромную лысину, с остатками волос на висках и затылке и жиденькой бородой на кончике подбородка. Его невыразительные на первый взгляд глаза не пытались пронзить тебя насквозь, а как бы исподволь, незаметно проникали внутрь собеседника, тотчас определяя настроение, не пропуская малейшую мыслишку или чувство, добираясь до самых сокровенных воспоминаний.
Наше с Настей обратное превращение должно было произойти на площади перед караван‑сараем. Старик посчитал, что жителям оазиса следует увидеть его от начала до конца. Только тогда они будут уверены, что перед ними нормальные люди, возвращающие себе истинный облик, а не оборотни, надевающие человеческую личину, дабы улучить подходящую минуту, наброситься и сожрать.
Здешние фаньцы и уйгуры, в разноцветных полосатых халатах, толпились у распахнутых ворот караван‑сарая. Женщины были отодвинуты в задние ряды, а детишки усыпали верхушки дувалов, как стаи галдящих птиц. В ожидании колдовского действа люди обменивались слухами, принесенными из Урумчи и Кашгара, и обсуждали виды на урожай.
Мне уже не верилось, что вот так запросто мы снова станем людьми. Не раз и не два за последние дни меня охватывало отчаяние и казалось, мы останемся пернатыми на веки вечные. Аминь. Хорошо хоть мы с Настей говорили на разных птичьих языках, и свои страхи я мог держать при себе.
Ли Хань, понятное дело, соврал нам, сказав, что он – всего лишь простой лекарь, верный слуга Яо‑вана, царя лекарств. Он видел оборотней насквозь, знал птичий язык и сам умел оборачивать. На это способны только профессиональные маги второго разряда и выше. А старый фанец не был магом – это я сразу распознал. Нюх у меня на такие дела. Ли Хань был хоть и бывшим, но самым настоящим и‑чу. И‑чу, который бежал с поля боя, но не утратил совести. Его божество – Юй, избавитель Земли от всякой нечисти. Поэтому Ли Хань обязан был нам помочь.
Местные мужчины по его команде воткнули в утоптанную землю двенадцать кухонных ножей. Они очень гордились, что помогают кудеснику. Ножи образовали почти прямую линию. Ли Хань не преминул ее поправить, хотя это и не имело особого значения. Он любил порядок во всем.
Я вместе с Настей сидел на гребне соседнего забора, ощущая на себе любопытные взгляды десятков людей. Старый фанец поманил меня рукой. Я подлетел к нему, лишь единожды взмахнув огромными крыльями. Он отшатнулся и едва не потерял равновесие.
– Ты слишком велик для птицы, – проворчал Ли Хань. Он был сконфужен: нельзя ронять себя в глазах местных жителей.
– Кхр‑ух, – ответствовал я, что означало: «Я так неловок, мудрейший».
Он посмотрел на меня долгим, странным взглядом, потом кивнул и начал распевно читать заклинание…

Глава седьмая
Покой песков

Вести о происходящих в Сибири событиях доходили до здешних мест с большим опозданием и искаженные до невероятия. Но в любом случае мне было ясно: дома творится страшное. И невыносимо было сидеть тут в полной безопасности и взирать со стороны на крушение моей родины.
Сколь возможно, я старался оградить Настю от жутких известий, но рано или поздно она их узнавала – земля слухами полнится. И с каждой новой весточкой она все сильнее боялась возвращаться.
По‑моему, девочка моя уже смирилась с тем, что век придется коротать в пустыне, – хоть и чужды ей были здешние обычаи, хоть и удручала ее здешняя скудная природа и угнетал чудовищно жаркий климат.
За считанные недели она выучила местный диалект фаньского, на котором говорили все жители оазиса вне зависимости от происхождения, а потом и южный уйгурский говор. Настя перезнакомилась и подружилась с женщинами и охотно помогала им чем могла. А могла она многое. Училась же моя милая всему на удивление быстро.
По здешним меркам мы были вполне устроены и ни в чем не нуждались: обуты, одеты, имеем крышу над головой. Я легко мог заработать несколько лепешек, кувшин кумыса, круг овечьего сыра, свиной окорок, кочан чжуэйской капусты, мешочек сушеных фиников и прочие здешние кушанья – крестьяне рассчитывались с нами только натурой. Я помогал Ли Ханю очищать малюсенькие поля от пыльных бесов, разоряющих посевы, подстерегать у входа в пещеры и истреблять каменных вампиров, отгонять от соломенных крыш огненных голубей и делать много другой жизненно необходимой работы.
Кстати, о «голубях»… Они действительно с виду походили на больших красных голубей. Это были странные создания, которые тяготели к людям, никогда не пытались нанести нам вред, но всякий раз – в силу невероятно высокой температуры тела – служили причиной пожара. Как правило, они поджигали бесценные для жителей пустыни штабеля кизяка, соломенные брикеты или камышовые циновки и маты.
Кизяк приходилось поливать водой, а ее у крестьян было слишком мало. И они всякий раз упрашивали нас пустить в ход заклинания страха, чья сила от частого употребления постепенно тает. И нам приходилось искать новые заклинания, используя уникальное хранилище свитков Ли Ханя. Среди мертвой мудрости давних веков всегда можно найти крупицу живой логической силы – если очень постараться и знать, что и где искать.
Да, у нас было жилье – выделенная общиной странная помесь глинобитной джунгарской сакли и фаньской саманной фанзы (вернее, фан‑цзы). Талантливо придуманный и умело выстроенный – хоть и жалкий с виду – дом надежно держал тепло стылой зимою и сохранял живительную прохладу раскаленным летом. Однако ни единой травинки не росло рядом с ним на окаменелой от жары и сухости земле, ни кустика нигде не торчало. Только пыльное, чахлое деревце кизила в затененном углу тесного дворика. Настя трогательно заботилась о деревце – если б не она, кизил давным‑давно бы засох. Бросишь один‑единственный взгляд из оконца – и уже довольно, чтобы ощутить грусть, печаль и тоску по родным краям.
Как только Настя забиралась на циновки и ужиком заползала ко мне под покрывало, она обнимала меня крепко, прижималась грудью и животом, словно пытаясь слиться воедино. И не первую ночь она шептала чуть слышно, пытаясь утаить свои сокровенные мысли от остального мира:
– Я хочу родить от тебя ребеночка. Тут его никто не тронет. Ему здесь будет хорошо…
Что я мог ей ответить? Что уже сейчас мочи нет оставаться на чужбине, а так долго, как ей бы хотелось, – и вовсе немыслимо? Что тоскую по бескрайней зеленой тайге, по бурным рекам, пробившим себе путь сквозь скальные утесы, и глаза бы не глядели на здешние тоскливые, безрадостные пейзажи – серое на желтом, желтое на буром? Что этот дом для меня – тюрьма, хоть и без стальных дверей и решеток? Что лучше пасть в бою, сражаясь плечом к плечу со своими братьями, чем долгую сытую жизнь доживать здесь, предав все, что мне дорого?
– Ты же мечтаешь продолжить славный род Пришвиных, – уговаривала Настя. – И я рожу тебе маленького и‑чу, которого ты научишь всему‑всему. Ты передашь ему семейные тайны, которые иначе умрут вместе с тобой. Ты откроешь перед ним секреты Гильдии, и он станет самым сильным…
Я отмалчивался. Иногда мне удавалось закрыть ей рот поцелуем. Это был единственный способ остановить Настину атаку, не обидев ее. Но чаще я просто‑напросто стискивал зубы и был нем как рыба, терпеливо ожидая, когда запал иссякнет и девочка моя замолчит. Однако сегодня она никак не могла угомониться.
– Мы вырастим его и вернемся на родину. – Она никогда не говорила «домой», потому что ее дом был тут. – Мы вернемся и поможем твоим друзьям…
– Тогда уже некому будет помогать, – вырвалось у меня.
Настя замолкла, отвернулась, зарыла голову в подушку. Лопатки ее ходили под ночной рубашкой, сотканной из синского шелка – тоньше лунного света. Плачет, что ли? Ничего не слышу. Дышит вроде бы ровно. Черт подери…
– Я обидел тебя, детонька? – Я дотронулся до ее плеч, приобнял, потянул на себя, целуя затылок, томительно пахнущие волосы Насти. Тихонько повернул ее к себе. Глаза Насти были сухи, взгляд устремлен мимо меня – в стену дома, сквозь нее, куда‑то вдаль.
– Мне страшно, Ига, – сказала Настя и прижалась виском к моей щеке. – Сейчас я поняла… Мы никогда не сможем жить по‑человечески, для себя. Мы не сможем просто жить. Ты приговорен от первой до последней секунды бороться со всем миром и рано или поздно погибнуть. И я – вместе с тобой.
Ли Хань впервые взял меня охотиться на пустынщика. Он тщательно готовился к походу, подбирая оружие, снаряжение и логический инструментарий. От моей помощи он наотрез отказался:
– Поздно учить рыбу летать. Пусть лучше ходит в глубине.
Не могу сказать, что я его понял. Не в первый раз старик загадывал мне загадки, и каждый раз я ломал голову, на каком смысловом уровне искать ответ: лежит ли он на поверхности или надо зарыться в глубь аллегорий, метафор и гипербол, а то и вовсе пойти от противного.
Мы нашли охотничьи угодья пустынщика по обглоданным скелетам верблюдов и грудам человеческих костей, выброшенных чудовищем из глубин песка вместе с сухими шарами помета, – его подземная стихия должна быть идеально чиста. Это его воздух, его вода, его дом, сад и мастерская.
Пустынщики строят свои «замки» на глубине, скрепляя песок липкой слюной. Попадая на воздух при раскопках, эти постройки тут же разрушаются. Никто из и‑чу так и не узнал, для чего «замки» нужны, каков их первозданный вид. Некоторые фаньские мудрецы считают, что они служат для украшения жизненного пространства пустын‑щиков. На мой взгляд, это не более чем красивая легенда. Я согласен с Ли Хаем, который уверен: чем краше «замок», тем скорее самец привлечет самку в брачный период.
Нам не надо было искать гнездо чудовища в недрах пустыни. Уж коли мы появились в его охотничьих угодьях, пустынщик сам придет к нам. Нужно только набраться терпения и подождать.
Мы встали на участке твердой почвы, где из песка выступала вершина небольшой скалы. Наличие такого пятачка – главное условие удачной охоты. В песках даже лучший из лучших и‑чу обречен. Слишком внезапно нападает пустынщик, который беззвучно плывет в глубине песка, подгребая костяными ластами, руля костяным, членистым хвостом.
– Чем больше думаю, тем меньше понимаю, – неспешно заговорил Ли Хань, поглаживая кисть на конце расшитого кушака. – Отчего тебе, славному воину И‑Го из знатного рода Пи‑Швин, пришлось бежать, бросив фан‑цзы предков и высоко задрав полы халата? Тысячу лет жили северные и‑чу в стране дикого леса и отлично приспособились к его опасностям. И не однажды эра покоя сменялась эрой перемен. Что случилось? В одночасье мир перевернулся и люди стали ходить на руках?
Он пристально смотрел на меня, прищурясь, и лицо его приобрело лукавое выражение.
– Ты смотришь в глаза соратника и видишь глаза кобры. Что может быть страшней?.. Среди нас вдруг оказалось слишком много змей, – после долгого молчания произнес я. – Ты хочешь пожать руку – тебя кусают. Желаешь взять кусок хлеба – тебя кусают…
– Ты говоришь как истинный мудрец, – покачал головой Ли Хань, – а потому я опять тебя не понимаю. Объясни мне: змеи объединились с людьми или люди обратились в змей?
– Сначала «змеюки» обратились в людей. В тех, что возглавляют Сибирь. И некоторые и‑чу поняли это. Они почувствовали смертельную угрозу для Гильдии и выбрали свой путь спасения. Они думали сделать и‑чу слугами змеелюдей. Они не ведали, что творят. Я хотел остановить их… И они все мертвы. – Я имел в виду Воеводу Назара Шульгина и его соратников. – Потом я искал тех «змеюк», что обратились в людей. И пришел их черед… – Я говорил об избиении «змеюк» во дворце князей Чеховских. – А теперь уже за и‑чу охотятся как за «змеюками». Слишком много людей стремятся избавиться разом и от змей, и от змееловов. Но ловить змей они не умеют, зато неплохо справляются со змееловами. И вот девять из каждых десяти и‑чу мертвы, остальные укрылись так, что ни одна ищейка не отыщет.
– Да, скорбен твой путь, достославный И‑Го. Путь змееборца пролегает по крови. Много ее уже пролито тобой, – тяжко вздохнул фанец. – А сколько впереди, знает один лишь твой меч. Надеюсь, ты надежно его спрятал.
Песок зашуршал, ссыпаясь вниз. Он тек все быстрей и быстрей, словно жидкость. Представьте себе малюсенькую воронку муравьиного льва, грозного только для несчастных мурашей, и увеличьте ее в сотню раз. Так что диаметром она была пять саженей. Сейчас нам явит свой грозный лик пус‑тынщик – чудовище размером со снежного барса, покрытое костяным панцирем, с головой ящера и рачьими клешнями.
– Это не он!!! – истошно завопил Ли Хай и, повернувшись, бросился бежать что есть духу. – Спасайся!!! – Первый раз я видел великого мастера насмерть перепуганным. – Беги‑и‑и!!!
Старик несся как очумелый, не оборачиваясь, чтобы проверить, бегу ли я следом, – был уверен: бегу. А я намертво прирос к земле.
Как он мог струсить? Ответ ясен: пробавляясь охотой на всякую мелочь, забыв, что такое настоящая битва, старик утратил бойцовские навыки. Сохранив чутье, он, похоже, растерял мужество.
Старый и‑чу улепетывал – молодому на зависть: только пятки сверкали да развевались полы джунгарского полосатого халата. А из земных недр, выбрасывая фонтаны песка и камней, являлся Его Величество песчаный дракон.
Я никогда прежде не видел его вживе – только в учебнике драконологии, где была репродукция старинной фань‑ской росписи по шелку. Стоя на мощном хвосте, он как бы вывинчивался из воронки. Струи песка стекали с него, и солнце играло в разноцветной чешуе, заставляя блестеть огромное тело. Дракон расправил перепончатые крылья с саженными шипами и застыл.
Он был прекрасен – варварской, звериной красотой. Рудиментарные крылья дракона переливались всеми цветами радуги, напоминая феерически раскрашенный перламутр. Передние лапы, покрытые серовато‑золотой чешуей, заканчивались суставчатыми пальцами с трехвершковыми когтями. Грудная чешуя отдавала зеленоватой медью.
Голова была покрыта косматой красной шерстью, усы и борода казались почти человеческими – такие впору носить великану. При этом в его усах и бороде было что‑то неуловимо фаньское. Выпученные фарфоровые шары глаз с красной радужкой и большим черным зрачком, казалось, могли принадлежать лишь гигантской кукле, а не живому существу. Морда дракона напомнила мне передок паровоза и одновременно свиное рыло – она портила общее впечатление. Да еще дыхание… С детства не терплю запах вяленой рыбьей икры.
Ли Хань остановился на вершине дальнего бархана, обернулся наконец и, увидев, что я стою на том же самом месте, а рядом со мной чуть покачивается на хвосте огромный дракон, крикнул во всю мощь легких:
– Ложи‑ись! Ста‑ань! Камнем!
Я понял его. Надежда уцелеть, прикинувшись камнем, была ничтожной, но все же была. Для этого нужно прочитать наводящее морок заклинание и сразу же самозаговор костенения. Он тормозит все жизненные процессы в человеческом организме и погружает его в летаргию.
Я не стал сворачиваться в калачик, вжимаясь в скальный грунт, и заводить заунывное фаньское пение. Я знал, что дракон успел почуять меня, запомнил, где я, кто я и зачем я. Поздно прятаться – его уже не перехитришь.
Стоя на хвосте, дракон возвышался надо мной, как могучая сосна над грибом. Большая часть хвоста его по‑прежнему оставалась в песке. Дракон смотрел на меня и не нападал – ждал чего‑то. Быть может, моего первого рывка, боевого выпада – тогда он поймает меня на встречном движении. Но я не собирался на него нападать.
Дракон явно успел полакомиться пустынщиком, которого мы собирались истребить. Даже обреченный на неминуемую гибель в неравной схватке, пустынщик никогда бы не отдал свое гнездо и охотничьи угодья без боя. Так что совсем недавно песчаный дракон сражался, но на его могучем теле не было заметно ни ран, ни даже царапин.
Оружие мое было рассчитано на совсем иную «дичь». Я имел сплетенный из тончайших стальных жил аркан‑удавку, который с легкостью перережет лапу барса и отчленит защищенную броней клешню пустынщика. Дракона с его помощью я мог лишить разве что одного пальца или шипа на конце крыла.
У меня было пять дротиков с наконечниками, смазанными ядом чинае; это не самый сильный яд, однако он неделями не высыхает и не разлагается на палящем солнце. С недавних пор они стали моим любимым метательным оружием. Но для этого чудовища уколы дротиков что комариные укусы, которые лишь разъярят его.
Еще я имел тонкий, больше похожий на шило кинжал с пятивершковым лезвием. Я боялся его обломить и держал в просторных ножнах, предварительно обмотав тряпкой. Такое лезвие при снайперски точном ударе может пройти между панцирных пластин и добраться до сердца или горла защищенного костяной броней пустынщика. Для этого надо приблизиться к нему на расстояние вытянутой руки… Но что‑то я не слыхал о рукопашном бое с песчаными драконами.
И последнее мое оружие – едкий порошок, сделанный из помета черной мокрицы. Его можно сыпануть в глаза, ненадолго ослепив противника. Вот только ветер сейчас в мою сторону.
Я стоял перед драконом, держа горшочек с порошком и шило. Если он подойдет ко мне и наклонит голову, у меня появится призрачный шанс на успех.
– Помни о голове! – выкрикнул со своего бархана Ли Хань. Приближаться ко мне он боялся, зато мог давать мудрые советы из безопасного далека.
«О чьей же это?» – подумал я, и тут песчаный дракон наконец зашевелился: одним движением хвоста освободился от тисков земной тверди и взвился в воздух.
Земля содрогнулась. Я едва не опрокинулся на спину, с трудом устоял на ногах. Дракон часто‑часто махал своими маленькими, в сравнении с телом, крыльями, с видимым усилием удерживался в воздухе. Крылья двигались так быстро, что казалось, не махали вовсе, а только вибрировали. На меня накатилась волна раскаленного воздуха.
Я старался выглядеть совершенно безобидным, беспомощным, жалким. Ближе, еще ближе… «Давай‑давай! – подгонял я дракона. – Я тебя жду!»
Дракон нависал надо мной всем своим семисаженным туловищем. Его мощный членистый хвост – толщиной у основания в три человеческих тела – заканчивался тонким длинным отростком с мелкими шипами, который с посвистом резал воздух, иногда охаживая дракона по чешуйчатым бокам.
Песчаный дракон пристально смотрел на меня, и мне вдруг почудилось, что он видит меня насквозь.
– Голова! – снова завопил Ли Хань. Я едва слышал его за свистом хвоста и вибрирующих крыльев. Ветер, который они поднимали, дул в сторону фаньца, унося слова.
Внезапно я понял мысль старика: «Голова‑то тебе на что дана?!» И начал тихо, а потом все громче читать заговор «от гада летучего» – старинный сибирский заговор, сочиненный наверняка еще во времена Ермака Тимофеевича. Он спасал крестьянскую пашню от несметных полчищ саранчи, налетавших из южных пустынь.
Дракон гомерически расхохотался. От неожиданности пошатнувшись, я приземлился на пятую точку. Так и остался сидеть. Человеческий хохот, раздававшийся из драконьей глотки, был безумно странен, но не страшен.
Тело дракона висело в воздухе, извиваясь в мельчайших конвульсиях. Вокруг меня бушевала буря, так что я оказался в туче песчаной пыли. Пришлось закрыть нос висевшей на груди матерчатой повязкой, которую на случай самума носит каждый пустынный житель.
Наконец чудовище утихло, опустилось на землю, снова вызвав ощутимый толчок. С трудом отдышалось, утомившись, конечно же, не от смеха, а от преодоления силы тяжести.
– Ты насмешил меня, маленький человечек, – раздался скрипучий, почти механический голос, никак не зависящий от голосовых связок и гортани. И опять он был странен, но не страшен. Дракон говорил по‑уйгурски. – Я так давно не смеялся, что позабыл, как это делается.
– Тебе понравилось? – от полного очумения, наверное, спросил я на том же языке. Песчаные драконы не умеют разговаривать.
Пошире растопырив пластины, дракон уперся хвостом в скальный выступ и уселся на него, как на скамейку. Теперь мы сидели оба, но песчаный дракон по‑прежнему возвышался надо мной, как гора. Он снова заговорил – все тем же утробным голосом:
– Я – не чудовище, ты – не дичь. Я – санитар пустыни, ты – санитар тайги. Что нам делить? Мы должны поладить.
– Почему ты чревовещаешь, как индусский факир? – снова задал я вопрос, не относящийся к делу. – Внутри тебя сидит раб, который говорит? Или наоборот: ты – огромная шкура маленького говорливого хозяина, который прячется в твоем пустотелом брюхе?
Дракон шевельнулся, взмахнул крыльями, едва не оторвавшись от земли. Облако мельчайшего песка взметнулось в воздух и медленно опало. Дракон не позволил себе рассердиться. Но и отвечать не стал.
– Ради встречи с тобой я неделю охотился за пустынщиками, пока не съел здесь всех до единого.
– Откуда ты меня знаешь? – Чего угодно мог ожидать я от встречи с песчаным драконом, но только не такого поворота.
– Мой нутряной сиделец – не йети, как обычно бывает, а человек. Когда‑то он был твоим сотоварищем и хорошо знает Ли Ханя. Они бы легко нашли общий язык, но у старика все в прошлом. А мне интересно будущее.
– В Сибири у Гильдии нет будущего.
– А кто говорит о Сайбири?
Я молчал. Дракон со своим «наездником» – тоже. Я услышал приближающееся дыхание фаньца. Он разучился двигаться беззвучно. Дракон повернул голову, глянул фарфоровым глазом на ползущего по‑пластунски Ли Ханя и произнес:
– Садись рядом. Все равно сказанное умрет вместе с тобой.
– Прямо сейчас, дракона‑сан? – вежливо осведомился старик.
– Как тебе будет угодно… – Дракон снова махнул крылом, и поднявшийся было на колени фанец тюком повалился на песок. – Мы с тобой должны слетать на гору Белой Тени, – обратился дракон ко мне.
– Для чего? – спросил я.
– Не перебивай меня, мальчик, – укоризненно произнес он. – Я все продумал. Старик позаботится о твоей драгоценности. А мы не можем терять ни одного лишнего часа. На закате Белая Тень вернется на гору снова, и тогда… – Он не договорил. Голова дракона затряслась, как будто он пытался вытряхнуть из уха попавшее туда насекомое.
– Что с тобой, уважаемый? – осведомился я.
Дракон продолжал вытрясать нечто невидимое. Он дергался все сильнее, хвост едва удерживал его в сидячем положении – еще немного, и он сверзится на песок, вызвав очередное землетрясение.
– Разлад между начинкой и оболочкой, – пояснил вставший на ноги Ли Хань. – И‑чу хочет сказать всю правду, а драконья суть не позволяет.
– Как же и‑чу попал внутрь? – с удивлением и сочувствием наблюдая за мучениями дракона, спросил я старого фаньца. – Никогда не слышал о подобном.
– Дракон его сожрал. Недаром народы верят, что, съев мозг врага, ты обретаешь его мудрость. Внутри огромного драконьего тела проглоченный разум выращивает себе новое, малое тело. «Наездник», похожий на человечий зародыш, может существовать в брюхе песчаного дракона многие века.
Дракона перестало трясти. Он явно прислушивался к словам Ли Ханя.
– Я не говорил тебе об этом: подобное знание опасно, – продолжал старик. – Можно пожалеть дракона, когда он взмолится о пощаде человеческим голосом, и потерять драгоценное время.
Ли Хань разговорился, и дракону это не понравилось. Кончик его хвоста вдруг беззвучно высунулся из песка возле стариковых ног, обвился вокруг его лодыжки и резко дернул. Фанец взмахнул руками и, падая, уткнулся лицом в песок. Фыркнул, закашлялся, еще больше набрав в рот песка.
– Я не могу сказать – язык не поворачивается. Ты все увидишь сам, – произнесло чудовище голосом циркового чревовещателя. – Летим…
– Что мне делать, Ли Хань? – Я сделаю так, как скажет старый фанец. А он, будто назло, отмалчивался, чистил рот. – Ты дашь мне совет?! – повысил я голос.
Дракон, торопя меня, демонстративно поскреб крылом о крыло.
– Если ты не увидишь это теперь… – наконец отозвался фанец, – другого раза не будет. Но не забывай: за все придется платить.
«Советчик хренов!» – разозлился я – и принял решение.
– Летим.
Дракон прилег, и я забрался к нему на шею. Я сжал коленями чешуйчатое «бревно», словно бока боевого коня, и земля начала уходить вниз. Дракон поднимался на задние лапы, принимая вертикальное положение, и мне пришлось обхватить его за шею еще и руками. Теперь‑то уж не упаду…
Я отсутствовал один вечер, одну ночь и одно утро. Я спустился с шеи дракона в версте от оазиса – подлетать ближе он не захотел.
– Теперь ты много знаешь, мальчик, – сказал песчаный дракон на прощание. – Что ты будешь делать с этим знанием? Оно может тебя убить.
– Вернусь домой и тогда… Кто‑то будет убит – вот уж точно. И мое дело, чтобы это был не я.
– Мы еще увидимся, – сказал дракон и легко поднял в воздух свое стопудовое тело. До меня донеслись, едва прорвавшись сквозь свист и шелест, последние четыре слова: – Если ты окажешься прав.
«Даст бог, окажусь», – мысленно произнес я. Размял затекшие ноги и пошагал к жене, с каждой саженью прибавляя шаг. Потом не выдержал – побежал. В дом я ворвался, словно он был объят огнем – хватать, спасать!..
– Настя! – закричал я с порога и, влетев в середину нашей единственной комнаты, стал как вкопанный. Что‑то было не так.
– Живой! – воскликнула Настя. – Слава богу! Наконец‑то!
Она с трудом поднялась с постели. В полумраке, поглотившем наше жилище, я никак не мог рассмотреть ее, понять, что же с ней приключилось за эти сутки. Ноги мои вдруг подкосились, и я рухнул на глиняный пол, сильно ударившись лбом. Искры полетели из глаз. На то, чтобы подняться, сил не хватило.
– На солнце перегрелся, – посетовала Настя. – Бедненький ты мой… Успел…
Ко мне на помощь подоспел Ли Хань. Старый фанец тихонько хмыкал, пытаясь меня поднять. Девочка моя едва смогла опуститься на колени. Ей очень мешало огромное пузо, тянуло к земле.
Путь на гору Белой Тени я не запомнил: всю дорогу спал и видел один‑единственный бесконечный сон, не похожий на обычные сны: перед мысленным взором в ускоренном темпе прокручивалась моя прежняя жизнь. И все до мельчайшей детали было верно, вот только не успевал я эти детали как следует разглядеть – слишком быстро они пробегали. Это повторное прожитие жизни вскользь было для меня спасением – вряд ли мой разум выдержал бы, переживай я минувшие трагедии в полную силу.
Наконец полет закончился. Песчаный дракон плавно опустился на вершину горы Белой Тени. Я даже не почувствовал толчка. Дракон разбудил меня, до крови щекотнув шею когтем. Я вздрогнул, открыл глаза, потянулся, сполз с дракона на плоскую, ровную каменную поверхность, размял затекшие ноги и огляделся.
Вершина вовсе не походила на вершину горы, скорей уж это было выдутое ветрами поле посреди каменистой пустыни. Розовато‑серые туманные холмы громоздились по сторонам, не позволяя увидеть не только горные склоны, но и края той площадки, на которой мы с драконом сейчас пребывали. И розоватость эта была не от солнечного заката или восхода, а сама по себе – словно бы оттенок вечности. Бывает же запах веков. Так и тут…
Надо мной, высоко в стальном небе, медленно кружились белые кружевные покрывала. Или паутина чудовшиных пауков. Или снежинки размером с дом. Стоило посмотреть на них пристальней, рисунок начинал меняться.
– Куда мы попали? – спросил я «наездника». – Белой Тени что‑то не видать.
Тот ответил не сразу. Голос прозвучал в моей голове глухо и почти затравленно:
– Мы – это Белая Тень. Мы сами. – И замолк на полминуты. – Так получается… Белиберда какая‑то.
– Где эта гора? На картах я ее не видал. И на старинных – тоже. В древних фаньских свитках о ней говорится множество раз, но о координатах ни слова.
– Значит, невнимательно читал. Гора – внутри нас. Разве ты не понял?.. – «Наездник» горько усмехнулся. – Самое главное впереди – когда будем возвращаться.
Я попытался разобраться. Надо следовать любезной моему сердцу логике. Она меня еще никогда не подводила. Если гора внутри нас – я и не о таком слыхивал на занятиях по психософии, – то здесь что‑то другое. Ведь камень под ногами вполне материален.
– А тут? Что мы делаем в этом странном месте?
– Нам нужна передышка. Когда драконье тело отдохнет, мы снова взлетим.
– И куда дальше?
– В обратный путь.
Стоило ли ради перелета внутри себя покидать любимую жену?
– Хоть раз скажи прямо – потребовал я. – Что мы здесь делаем? Зачем‑то я ведь нужен твоему хозяину. Какова моя роль в этом несуществующем перелете?
– Ты упрям и туп! – с неожиданной злостью ответил «наездник». – И почему глупцы так часто становятся ключевыми фигурами истории?.. Ночь Большого Откровения бывает раз в шестьдесят лет. Песчаный дракон не может в одиночку попасть на гору Белой Тени – мировое равновесие не должно быть нарушено. Чудовище следует уравновесить его собственным истребителем. Тебе несказанно повезло, что я выбрал Игоря Пришвина, а не кого‑нибудь другого.
Я решил воздержаться от дальнейших расспросов и двинулся к серо‑розовым холмам. «Наездник» не пытался меня остановить.
Вскоре я сообразил, почему он с такой легкостью отпустил меня погулять. Чем дольше я шел, тем дальше отодвигались туманные холмы. То ли обман зрения, то ли пространство здесь имело иную конфигурацию, топологию и мерность, то ли холмы на самом деле от меня убегали – в любом случае не добраться мне до них никогда.
Я признал свое поражение и вернулся. Не впервой мне отступать – ничего зазорного не вижу в таком маневре. Обратная дорога заняла впятеро меньше времени. Значит, точно здесь неладно с пространством. Хоть что‑то выясняется… Дракон по‑прежнему сидел на хвосте, как гигантская собака, и шумно дышал. Бока его ходили ходуном, кончик хвоста подергивался вправо‑влево, словно мух отгонял. Не было тут мух и вообще ничего живого. Скука тут смертная. Звуки глохли – как в вате, шаги по камням – и те почти не слышны.
Вспомнил я Настеньку мою ненаглядную и фаньца нашего удивительного. Вспомнил – и до того тоскливо мне стало, будто год их не видал, а не считанные часы. Девочка моя сейчас небось спит как сурок, а может, вертится в постели, заснуть не может, меня ожидаючи. Ли Хань, понятное дело, наврать ей должен был с три короба, чтоб не беспокоилась, но она ведь сердцем чует. Разве женское сердце обманешь?
А потом был обратный путь. И я, опять не успевая разглядеть детали, видел уже совсем другой не‑сон: нечто похожее на мою грядущую жизнь. Я, Игорь Федорович Пришвин, мчался через годы, старея и продолжая терять близких людей, мчался по горло во вражьей крови, и конца‑краю этому безумию не было видно…
По возвращении я долго размышлял об увиденном. Возможно, это моя предстоящая жизнь – вся целиком, от «Аз» до «Ять», неизменная ни в одном пункте и неизбежная. Тогда надо безоговорочно поверить в полную предопределенность, в то, что от нас, простых смертных, ничего не зависит в божьем мире. Поверить и, по‑покойницки сложив на груди руки, лечь в домовину.
Согласиться с такой версией я не мог. И по логике вещей – я ведь логик, черт дери! и лучше многих умею видеть суть явлений, их связь и сокрытый в тумане будущего результат только начавшихся событий. И еще потому, что бытие мое просто‑напросто потеряет смысл, не хочу я жить в этой заранее измысленной кем‑то и строго по плану воплощаемой Вселенной. Не же‑ла‑ю!.. Не желаю быть послушной куклой в руках всемогущего кукловода. Ни за что.
И я искал любую возможность, чтобы выскользнуть из оков проклятой неизбежности. «Это лишь один из возможных сценариев, – уговаривал я себя. – Или это вероятный ход развития событий, но он уже не может воплотиться, потому что я все знаю! Знаю и потому на каждой развилке могу выбрать иное направление».
Но стоило мне отвлечься, не прочитать вовремя очередной самозаговор, как вдруг я со всей определенностью сознавал, что действительно не в силах изменить ни буквы, ни шага. Чувство полного бессилия – вот что, оказывается, самое страшное в подлунном мире! И мне становилось жутко – до такой степени, что я забывал себя, забывал о Насте и сломя голову несся в пустыню, чтобы изнурительным многочасовым бегом, хриплым яростным дыханием, жжением в иссеченных мельчайшими песчинками глазах выбить, выжечь, выдавить из себя этот необоримый ужас…
– Настя! – закричал я с порога и, влетев в середину нашей единственной комнаты, стал как вкопанный. Что‑то было не так.
– Живой! – воскликнула Настя. – Слава богу! Наконец‑то!
Она с трудом поднялась с постели. В полумраке, поглотившем наше жилище, я никак не мог рассмотреть ее, понять, что же с ней приключилось за эти сутки. Ноги мои вдруг подкосились, и я рухнул на глиняный пол, сильно ударившись лбом. Искры полетели из глаз. На то, чтобы подняться, сил не хватило.
– На солнце перегрелся, – посетовала Настя. – Бедненький ты мой… Успел…
Ко мне на помощь подоспел Ли Хань. Старый фанец тихонько хмыкал, пытаясь меня поднять. Девочка моя едва смогла опуститься на колени. Ей мешало огромное пузо, тянуло к земле.
Пришел в себя я спустя полчаса – после того, как холодное мокрое полотенце легло мне на лоб, после того, как здоровенный кувшин прохладного кумыса ухнул в меня, словно в бездонную бочку. За эти удивительные сутки я ни разу не пил и не ел и даже не вспоминал о питье и еде.
Итак, я вернулся, когда до рождения моей дочери оставалось всего три недели. Дочери, о зачатии которой я и не знал.
Настя мысленно похоронила меня, хотя каждодневно уговаривала себя, что я жив и здоров. Ли Хань кормил‑поил ее, выкраивая из своего заработка, и как мог утешал: мол, рано или поздно многие из тех, кому посчастливилось попасть на гору Белой Тени, возвращались домой. Моя жена от таких утешений начинала плакать. Он поглаживал ее по спине и плечам, делая целебный массаж, и она засыпала. Так проходил день за днем…
Я осторожно прижимал Настю к себе, гладил ее волосы, потускневшие и поредевшие за время тяжелой беременности, вдыхал их запах – не похожий на прежний и все равно такой родной.
– Больше я не оставлю тебя ни на час, – говорил я и верил, что так оно и будет. – Я не смогу жить без тебя.
Даже вечное, незыблемое время стало предательски ненадежным. Оно могло разлучить нас навсегда. Одна‑единственная потерянная мною ночь оказалась не просто ночью – за все на свете надо платить, а за великое знание – в особенности…
Сначала я ни за что ни про что потерял восемь с гаком месяцев жизни, а теперь бесценные знания, полученные на священной горе Белой Тени, были бесполезны. Что есть они, что нет – все едино. Я, хоть умри, не мог сейчас мчаться на родину и начинать новую битву – по новым правилам, новым оружием. Я был повязан по рукам и ногам близящимися родами. Ли Хань сразу предупредил меня о том, что будут они тяжелыми. Нам предстояло выхаживать кормящую мать и новорожденное дитя.
Я знал, что это плоть от плоти, кровь от крови мой ребенок, хотя мы не собирались иметь детей. Вернее, это я не собирался, и Настя не пошла бы поперек моей воли. Случилось чудо – очередное чудо в ряду событий, крушащих некогда незыблемые основы логически выстроенного мироздания.
Настя боялась, что я не приму еще не родившегося младенца. Что я улыбаюсь ей, из последних сил заставляя себя разжать стиснутые зубы. Притворяюсь обрадованным, боясь огорчить ее, маленькую, несчастную девочку с лицом, покрытым красными пятнами, с огромным, по сравнению с худеньким телом, животом. Сам же не верю ей ни на грош и думаю, будто от отчаяния кинулась в объятия какому‑нибудь чабану. Мне пришлось постараться, чтобы доказать обратное.
– Я попал в очень странное место и готов поверить в любое чудо, – терпеливо объяснял я, на разные лады повторяя одну и ту же мысль снова и снова. – Но все это не имеет значения, потому что я люблю тебя…
Наверное, для испуганной беременной женщины мои объяснения были чересчур длинными и путаными, но я не сумел подобрать подходящих слов. Для Насти главное было слушать мой голос, который она уж и не надеялась больше услыхать, и ловить его интонации – по ним‑то она читала меня как открытую книгу. Мой голос не мог ее обмануть: я верил Насте – по крайней мере не меньше, чем самому себе. А себе… до конца поверить всему виденному и слышанному за эти часы или месяцы я так и не сумел.
Настя родила дочку. Мы назвали ее Анной – в честь Настиной бабушки, умершей от тифа в Мировую войну. Роды были трудными, Настя потеряла много крови, но все обошлось. Старый фанец имел основательные познания в медицине, к тому же в оазисе жила хорошая повитуха. Как бы то ни было, через две недели опасность миновала, и наша жизнь вошла в новое русло.
Теперь фан‑цзы семейства Пришвиных мало чем напоминала то пустоватое, тихое жилище, в котором мы с Настей провели первые месяцы нашей совместной жизни, где мы безоглядно предавались любовным утехам и строили планы на будущее. Оно огласилось детским плачем, стало одновременно прачечной с коловращением пеленок и распашонок и храмом, где все дружно молятся маленькому божеству.
Моя постель переместилась к дверям, так что в любое время дня и ночи я мог наблюдать дворик, перегороженный веревками с сушившимся бельем. Мужчине всегда трудно свыкнуться с мыслью, что нас уже не двое, а трое. Тем более мужчине, проспавшему царствие господне. И теперь я учился быть отцом, и наука эта ох как непроста!..
Шло время. Анютка подросла и окрепла. У нее сформировался характер: она была требовательной – до неистовости и отходчивой – обид не помнила. Дочка была невероятно упрямым и неугомонным ребенком – если ей приспичило, непременно добьется своего, невзирая на все Настины уговоры и убаюкивания. Ни грудь материнская ей не нужна, ни погремушки. Хочу Луну с неба – вынь да положь… Веселиться Анька тоже умела – когда праздновала победу. И шутить научилась едва ли не с пеленок.
Настя с готовностью вручала мне дочурку, но Анька тотчас начинала брыкаться, выворачиваться из моих рук и реветь басом. Не нравился ей, хоть убей, ни мой мужской запах, ни мой грубый голос, ни колючие усы. Настя всякий раз не выдерживала и забирала ее к себе. Так что ничего хорошего из моего отцовства пока не выходило.
Я уже не помню, как вели себя в ее возрасте мои младшие сестры и братья. Наша мать обо всем на свете имела собственное мнение, и переубедить ее, по крайней мере в семейных делах, было невозможно. Она старалась как можно реже передоверять грудничков кому бы то ни было – даже старшим детям. Ну а мальчикам – особенно. «Не надо лишать их детства, – отвечала на резонные замечания отца и деда. – Еще успеют понянькаться». И вместо того чтобы укачивать или перепеленывать младшеньких, я гонял по двору мяч или играл с соседскими мальчишками в казаков‑разбойников.
Но вот когда они малость подрастали, а наша мама снова ходила с большим животом, наступала моя очередь. Я играл с братишками и сестренками, кормил их кашкой‑малашкой и поил простоквашей, обучал тем немногим житейским премудростям, что успел постичь сам. Так было принято в семьях и‑чу – тут уж никуда не денешься. Ведь отец и дед вечно пропадали на службе.
А потом я поступил в школу и‑чу, и мое место заняла сначала Сельма, потом близнецы – в многодетной семье все перемены повторяются снова и снова.
Тревожные, противоречивые вести приходили из‑за северной границы, и не было больше сил сидеть в дальней стороне, бездейственно наблюдая за происходящим. То студеный борей, разогнавшийся и раскалившийся над пустыней, приносил слух, будто началась война с Московией; а после оказывалось, что это всего лишь стычка на границе. То к нам докатывалось известие, будто чудовища пожрали десять городов и подбираются к Столице…
И вдруг караван, идущий из Коканда, доставил совершенно удивительное сообщение: в Сибири новый переворот. К власти на гренадерских штыках пришел князь Виссарион Удалой и в одночасье поменял всю внутреннюю политику. Объявлена полная амнистия и‑чу, Гильдия восстановлена в правах, ей возвращается конфискованное имущество, а Корпусу Охраны изрядно прижали хвост.
Поначалу я не поверил ни одному слову тощего бухарца в полосатом халате, которого привел в нашу фан‑цзы Ли Хань. Болтуна мы, понятное дело, накормили‑напоили, а когда верблюды ушли на восток, добросовестно перемыли ему косточки. Но затем эти поразительные новости начали подтверждаться из самых разных источников. Расходясь в деталях, сведения совпадали в главном: князь, безжалостно подавив всякое сопротивление, провозгласил себя Верховным Правителем Сибири и теперь круто рулит, разворачивая огромный государственный корабль. Мачты скрипят, паруса рвутся, киль царапает отмель, но капитан упрям, как тысяча степных ишаков.
И во мне росло убеждение: не могут все эти разнокалиберные рассказы, слухи и сплетни исходить от жандармов, стремящихся заманить в ловушку беглых и‑чу. И еще в одном я был уверен: если сейчас забояться и пережидать, дальше и подавно с места не сдвинемся.
Многое из увиденного мною будущего я позабыл сразу же, слишком многое. Потом долго мозги напрягал, заговаривал себя и кое‑что вспомнил. Но с самого начала я знал главное: как, когда и от чего погибнет моя любимая. И во что бы то ни стало должен был «перевести стрелку», пустив наш поезд по другой колее. Или судьбу не обманешь?..
И еще несколько важных вешек на жизненном пути я держал в голове. Первая из них касалась нашего возвращения. Мне запомнилось: сейчас Настя не согласится ехать домой и своими женскими способами сумеет обуздать мой порыв. А спустя два или три года внезапный налет джунгарцев заставит нас бежать – бежать сломя голову, бросив нажитое. Мы будем идти по берегу горной реки и попадем в руки пограничников. Дальше был пробел…
Бот она, подходящая возможность все изменить. Вдруг достаточно единожды выскочить из накатанной для тебя колеи, чтобы в клочья порвать тенета – освободиться от навязанной свыше судьбы? И я решил не сдаваться и как можно скорей увезти жену и дочку в Сибирь.
Я долго думал и наконец избрал тактику: ни о чем не просил Настю, но подробно пересказывал ей новости, пришедшие с севера. Я безропотно выполнял все поручения жены, стал меньше говорить, меньше есть, чаще уходил в пустыню. Я еще сильнее почернел и похудел и совсем сделался непохож на исконного сибиряка, которого Настя когда‑то встретила на ярмарке.
Она видела, что я на последнем пределе, и после нелегких раздумий сама предложила мне ехать. Я был ей благодарен. Я даже малость оттянул наш отъезд, дождавшись, когда моя старшая девочка перестанет кормить грудью младшую. В трудной дороге у нее наверняка пропало бы молоко, да и чем взрослее ребенок, тем легче перенесет путешествие.
И вот когда все было решено, вещи собраны, долги отданы и караванбаши, получив три золотых червонца, согласился доставить нас к сибирской границе, меня вдруг осенило: а что, если именно так и задумали высшие силы? Те, что дурачили меня на горе Белой Тени. Я испугаюсь своего будущего, затею поменять судьбу и начну делать глупости…
Или все наоборот: как раз эта паническая мысль наслана на меня, чтобы сбить с панталыку?
Я окончательно запутался и потому надумал пробежаться по барханам. Хороший марш‑бросок – и в голове наверняка прояснится. Надежды мои не сбылись: изнурительная пробежка выбила из меня остатки мыслей. И тогда я пошел к Ли Ханю.
Старик давно меня ждал. Я все откладывал наш прощальный разговор, а фанец не торопил – он слишком терпелив и мудр, чтобы куда‑нибудь спешить.
Ли Хань сидел в своей излюбленной позе, на корточках, и пил пахучий зеленый чай из тончайшей пиалы. А может, только любовался игрой солнечных бликов на поверхности напитка.
Я поделился с фаньцем своими сомнениями, стараясь говорить медленно и рассудительно. Старик жестом предложил мне зеленого чая. Я кивнул. Десять минут мы потратили на питие этого странного напитка. Для здешней жары лучшего не придумать. Но пить его в Сибири – об этом даже подумать смешно.
– Трудные вопросы ты задал мне, И‑Гор, – после долгого молчания произнес Ли Хань. Он теребил свою почти прозрачную бородку – знак того, что старик продолжает напряженно думать. – Теперь я и сам не рад, что посоветовал тебе сопровождать песчаного дракона. Неподъемен груз абсолютного знания, особенно если оно горько, как воды Лобнора. И вот уже ты пытаешься выпрыгнуть из собственных следов, тянущихся из одной жизни в другую. Это неправильно… Ты просишь совета, и я развожу руками.
Старик замолчал, снова наполнил пиалы.
– Чувство вины перед тобой не позволяет мне промолчать, – продолжал Ли Хань. – Однако не считай мои слова окончательной истиной. Пусть это будут всего лишь мысли вслух… Ты так сильно боишься обещанного тебе, что готов убедить себя: И‑Гору нарочно морочили голову, чтобы сбить с верного пути. Значит, и встреча с драконом была подстроена. Но, следуя логике, надо идти до конца. Тогда и встреча со мной тоже подстроена, и ваше превращение в птиц, и гонения на и‑чу, и вся твоя жизнь… Не слишком ли высокого мнения ты о своей персоне, если считаешь себя срединой мира?
Это был удар наповал. Поразмыслив, я произнес самое очевидное:
– Спасибо, учитель. Я выслушал твой совет и доволен. Теперь я знаю, что в моих видениях нет обмана. А обладаю ли свободой воли, покажет только опыт. Любые – даже самые тонкие и глубокие – рассуждения умозрительны и потому бесплодны. – Я поднялся с циновки. – Прощай. Вряд ли мы увидимся на этом свете. – И, низко поклонившись, двинулся к двери.
– Не стоит загадывать, – бросил мне вслед фанец. Его прищуренные глаза еще много раз я видел в моих снах.

Глава восьмая
Гнездо Пришвиных

Возвращаться домой – очень странное занятие. Порой мне кажется, это почти профессия. Сложное и требующее специальной подготовки дело. Возвращение домой… Как минимум, должен иметься этот самый дом. А есть ли он у нас в Сибири? Вот вопрос.
Границу мы миновали ночью – темной хоть глаз коли. Мы ехали на лошадях по извилистым горным тропам и наверняка поломали бы им ноги и свернули себе шеи, не веди нас проводник‑алтаец. Он плохо говорил по‑русски, но зато великолепно знал местность и, главное, не имел ни малейшего желания выдать нас каким бы то ни было властям.
Затем была степь – столь не любимая мною. Она раздавлена безжалостными небесами и вопиюще гола. На открытой местности такой непомерной величины я всегда ощущаю себя слишком уязвимым, совсем беззащитным. Лесной я человек – ничего не поделаешь. К тому же с аэроплана легко обнаружить маленький караван, плывущий в море ковыля или полыни, тянущемся на сотни верст.
Только добравшись до первых рощиц и перелесков, я почувствовал себя мало‑мальски уверенно. Теперь, случись что, есть надежда затеряться меж деревьев, нырнуть в заросли, пересидеть в брошенной берлоге или под кореньями вывороченного бурей лесного великана.
Расплатившись с проводником, какое‑то время мы ехали одни. В деревне Малаховке мы пересеклись с обозом. Это был длинный обоз, везущий в город бочки с солониной. По приказу губернатора в каждом уездном центре создавался стратегический запас на случай чрезвычайных обстоятельств. Не самое глупое решение по нынешним временам. Этак можно зауважать власть предержащую. Правда, разворуют запасы скорее всего. Один рассол останется да мешки с сахарной пылью.
Я договорился о цене с «главным караванщиком» и дал на лапу охранявшему казенное имущество хорунжему. Он имел под своим началом троих снулых казаков. Потом я дешево продал измотанных трехсуточным маршем низкорослых джунгарских лошадок, и мы заняли место на запряжке в середине обоза – на прочно сбитом возу, который тянул пегий флегматичный битюг по кличке Оська.
Возница – крепкий мужик в штопаном зипуне и портках и новеньких онучах – оказался не в меру словоохотлив. Он мог говорить долго и путано – то и дело возвращаясь к сказанному, трижды повторяя одно и то же, но рано или поздно добирался до сути. И главное, он не слишком усердствовал, расспрашивая нас, – удовлетворился моей ладно скроенной легендой о спаленном огненными голубями жилье, о родственниках в городе, что обещали приютить погорельцев, поохал, поахал, сочувствуя нашему горюшку, и больше меня и Настю не теребил.
Настя по моему совету больше помалкивала, Анькой занималась. А та, словно уразумев, что опасные скачки по горам закончились и уже не возобновятся, дала себе волю. Там‑то наша умничка стоически переносила неприятные толчки, долгое прение в кульке и почти не вякала, а тут чуть что – капризничала и взревывала, аки сирена буксирная: даже мужики, всего на свете повидавшие, вздрагивали порой, а лошади испуганно всхрапывали и ржали.
Возницу звали Епифаном. Много всякого он рассказал; я старался отделить зерна от плевел, и вот что обнаружилось в сухом остатке. В стране нашей огромной новые ветры подули. В который уж раз. В столице власть поменялась. Сначала думали, ненадолго это, даже не пытались вникнуть, кто и зачем скинул прошлого пахана и на его место взгромоздился. Чехарда сущая. А потом замечать стали: с умом человек, пытается сделать что‑то толковое, хоть и редко удается. Правда, на местах ничегошеньки не менялось – с тех самых пор, как последний Президент Сибири Василий Лиознов (то бишь «змеюка» в его личине) был застрелен моими и‑чу во дворце князей Чеховских.
Верховный Правитель терпел‑терпел тихий саботаж маленьких «царьков», затем послал в каждый уезд своего наместника – человека верного. Но не все из них умели с людьми ладить и понимали, чего можно в провинции учудить, а чего уж никак нельзя. Охрана при наместниках была невелика и спасти от гнева народного не могла. А гнев ентот нонче в людишках пробудить – плевое дело, только свистни. На одном конце деревни спичкой чиркни, а на другом «Пожар!» кричат.
Так что кое‑где побили ставленников Верховного, иной раз лютой смерти они удостоились – на костре аль на колу. А в других местах наместники сами – со страху, из мести или от одной лишь сволочной душонки – устроили резню, безжалостно бия и правого, и виноватого. Но даже там, где обошлось без кровопускания, не возникло любви между новой властью и народом, не с чего ей взяться. Подозрение было, настороженность, страх обоюдоострый, так что спину не подставляй. Умник бы сказал: «вооруженный нейтралитет», а мужик таких ученых слов отродясь не слыхал. И не дай бог кто из наместников слово грубое выронит или, того хуже, бузотера местного высечет или в кандалы закует. Хоть бы и по делу. Вспыхнут людишки как сухой порох – только ошметки полетят.
Я знал нового сибирского властителя, Виссариона Удалого, лично встречался с ним девятнадцать лет назад. Еще тогда для меня он являл собой загадку. Что он делал все это время – один бог знает. Какие мысли роятся в князе, какие страсти обуревают его сейчас? Я ничего не слышал о нем со времени штурма Блямбы, да и раньше известия об Удалом были смутными: дескать, видели там‑то и с тем‑то, а потом испарился без следа…
Итак, положение Верховного Правителя было шаткое, и ручкаться с ним – дело рисковое. Однако же никого лучше на политическом небосклоне днем с огнем не сыскать. Если оттолкнем протянутую руку, другой нам никто и не подаст. Да, Виссарион горд, обидчив, горяч, порой опрометчив в решениях, но зато в предательстве отродясь не замечен. Подлость людскую ненавидит пуще любых чудовищ, а это по нынешним временам свойство драгоценное, напрочь позабытое.
Обо всех этих резонах рассказал я Насте, и она согласилась с моим решением – довериться князю. Согласилась целиком и полностью. Не только потому, что всецело доверялась мне, а логику мою живыми чувствами промерив. Нынче, когда жена моя превратилась в маму и почувствовала на себе великую ответственность, едва не в одночасье стала она взрослым, состоявшимся человеком. Имелось у нее теперь свое собственное мнение – по крайней мере, о самом главном.
Одной лишь Аньке было на политические хитросплетения ровным счетом плевать. Она делала, что должен делать всякий уважающий себя младенец: сосала бутылочку с молоком, спала, плакала, смеялась, играла с погремушками, пачкала пеленки. И мы могли ей только позавидовать.
На въезде в город обоз остановили стражники во влажных с ночи мундирах черного сукна. Поговорили с хорунжим и пропустили, не проверяя документов и не заглядывая в повозки. Вопиющее легкомыслие – в теперешнее смутное время. Но нам с Настей оно было на руку.
Кедрин встретил нас на восходе – туманно‑дымчатом, пронизанном рассеянными солнечными лучами, от которых тускло заблестели рассыпанные по улицам горсти золотых монет – сохнущих лужиц. Улицы Кедрина казались мне вышедшими из теплого и радостного детского сна.
Проехав с полверсты по Самойловскому тракту, плавно переходящему в Ореховый бульвар, мы поблагодарили возницу, дали ему отдельную маленькую денежку, попрощались, слезли с воза и пошли пешком. Чувство, охватившее меня в те минуты, трудно передать словами. Я словно бы вернулся в прошлое – в ту пору, когда не случилось еще утрат, когда вся семья была в сборе, когда я был любимым старшим сыном – подающим надежды, почти взрослым, но еще ребенком. Великовозрастным ребенком, который мог спрятаться за широкую отцовскую спину, ограждавшую от всех напастей, мог искать защиты у матери, готовой простить любую глупость, мог попросить совета у деда – живого собрания мудрости и колких шуточек на самый разный вкус. Но тогда у славного семейства Пришвиных был свой дом – хоть и малость тесноватый, но такой обихоженный, уютный, знакомый и родной до последней скрипучей половички…
Гора, на которой разместился квартал Желтый Бор, показалась между домами. Жилье лепилось к ее склонам, будто ласточкины гнезда. Желтый Бор, несомненно, походил на горный аул. Эта наша гора без названия полого выгибалась, приподнимая часть города над равниной, и, волной накатившись на речной берег, была обрублена крутым обрывом с вечными осыпями и оползнями. Городские власти уже два века безуспешно укрепляли его посадкой деревьев, частоколами и каменными стенками, но, как видно, желание Желтого Бора искупаться в холодных водах Колдобы было неодолимо.
Мой квартал вскоре исчез из виду. Нам предстояло пройти по городу целую версту, но меня охватило нетерпение, горячка, остудить которую можно лишь ведром ледяной воды. Чего я, собственно, ждал? На что надеялся, стремясь к несуществующему дому? Разве на чудо.
Я против воли ускорял шаг, обгонял жену, спохватывался, останавливался, поджидая ее, и снова обгонял. Спящую девочку я взял на руки, чтобы Насте было легче идти. Она отдала драгоценный сверток не сразу – пришлось уговаривать. Словно боялась, что не удержу, уроню или сожму слишком крепко. Или мне такому, сегодняшнему, она не доверяла? Странные они люди – женщины…
Знакомые с детства дома, заборы, памятники, скверы, площади встречали меня, выскакивали из тумана, словно подкравшись, затаившись и желая сделать сюрприз. Я узнавал их, сердце замирало. И тут же начинало бешено колотиться. Скорей!.. И это, и вот это – все как было, все на месте.
После долгих скитаний по соседним губерниям, на чужбине, в ненавистных мне пустынях я возвращался в свой мир, и мне было радостно. Хотелось попасть домой сию ж секунду и одновременно – чтобы счастливая дорога к дому не кончалась. Но уже начался знакомый до боли Желтый Бор, который нельзя позабыть. Моя малая родина, где Настя никогда не бывала. И еще совсем недавно я сомневался, попадет ли она сюда когда‑нибудь.
За следующим поворотом будет пепелище на месте фамильного гнезда семьи Пришвиных. Это было место моего рождения, оперативный штаб рати, а потом, для «детей оборотня», – цель в перекрестье прицела. Все заключено в нем, весь мой мир. Почти весь…
Дом Пришвиных… Он стоял на месте! Восстал из пепла! чтобы встретить! меня!.. В глазах помутнело. Я споткнулся, и Настя тотчас – без упрека, но решительно – отобрала у меня дочку, которая и не думала просыпаться от толчка, мирно посапывала в одеяльце. Я стоял, не в силах тронуться с места. Ноги словно приросли к брусчатке. А вдруг там, за фальшивой стеной, за свежей декорацией никого и ничего нет?
У ворот дома стоял худосочный курносый солдатик с винтовкой на плече. Примкнутый трехгранный штык поблескивал в лучах солнца, высунувшего над коньком крыши самый свой краешек. Вид у часового совершенно неопасный. Декоративная охрана.
Жена прошла вперед, остановилась – как еще недавно останавливался я, обернулась, вопросительно глядя на меня. Я шумно дышал, пытаясь взять себя в руки. Колени дрожали, будто я много часов карабкался на отвесные утесы.
– Что с тобой? – беззвучно спросила она.
– Я боюсь, – столь же беззвучно, одними глазами, ответил я.
Я стоял и смотрел на свои «хоромы». Дом Пришвиных восстановили почти один к одному. Кто взял на себя труд позаботиться о стареющей Марии Игнатьевне Пришвиной и вбухал в это строительство силы и деньги? Кто осмелился помочь семье опального и‑чу, когда за одно только пользование услугами Гильдии, даже если это случилось в далеком прошлом, человека могли забить камнями?
Совсем новенький, чистый. Отстроен месяц, от силы два назад. И все как прежде… Вот только цвет у стен не совсем такой да скаты крыши чуть круче. И еще… вместо стекол в двух окнах, выходящих на улицу, вставлены куски некрашеной фанеры. Выходит, уже успели выбить. Молодцы кедринцы… Долго ли камешек с земли поднять да размахнуться посильней? Так вот, значит, для чего здесь часовой – придурков городских отгонять.
Наконец я прочитал самозаговор и прошептал:
– Ну, пойдем.
И мы пошли. Солдатик с любопытством посмотрел на нашу троицу, зябко передернул плечами и, ни слова не говоря, пропустил к дому. Когда я поравнялся с ним, часовой вскинул руку к пилотке, отдавая мне честь. За кого он меня принял? Я кивнул в ответ. Мы двинулись вверх по ступеням парадной лестницы.
У входной двери я замер на мгновение. Мои пальцы взялись за медную ручку – быть может, сохранившуюся от того, старого, дома. Солдатик сверлит взглядом затылок. Надо идти. Р‑раз! Скрипнули плохо смазанные петли.
Настя шагнула через порог, я – за ней. Запах свежей краски обрушился на меня, едва не свалив с ног. Первые мгновения я ничего не видел – взор застлала пелена. Брошенная тугой пружиной дверь чувствительно стукнула по спине, и я малость очухался.
Насти рядом не было. Машинально вытерев ноги о половичок, я вошел в прихожую, опустил на пол торбы, скинул с плеч тяжеленный рюкзак. И отправился искать людей.
– Есть кто живой? – спрашивал я негромко, словно боясь спугнуть этих самых живых. И не было мне ответа.
Первым делом я прошел на кухню. Сколоченные из струганых некрашеных досок стол и табуреты, две дешевые керосинки. Плита, примыкающая к русской печи, не раскочегарена. Место, где прежде рядышком стояли две газовые плиты, было пусто. Правда, из стены торчала труба с заглушкой. Значит, газ скоро будет.
Сковородка, пара кастрюль, полдюжины тарелок – все не наше, случайное, собранное с бору по сосенке. От семейной посуды – чугунных сковородок, отлитых с гербом Пришвиных по специальному заказу, прекрасных саксонских сервизов, привезенных дедом из поверженного Лейпцига, фамильного серебра – ничего не осталось.
Потом я зачем‑то осмотрел кладовую. Дощатый пол, голые, без привычных полок, стены. Кроме двух непонятных коробок с сибирскими гербами и сургучными печатями, там не было никаких припасов.
– Настя! – крикнул я. В ответ – тишина. Мне стало не по себе.
Заглянул в комнату для гостей. Такое ощущение, что сюда вообще не заходили: ни одной вещички, а на полу тонкий слой пыли. Что‑то путающее было во всем увиденном. Отсутствие всегдашнего уюта, пусть умеренного, но обязательного комфорта и порядка в большом и малом могло значить только одно: наш дом по‑прежнему не существует, есть только видимость, пустая скорлупа…
Матери в доме не было. Зато Настю я обнаружил в гостиной. С Анькой на руках она сидела на грубом табурете в центре пустой комнаты. Крашеные доски пола поблескивали в лучах солнца, врывавшихся через расшторенное окно.
Настя выглядела совершенно измученной. Только сейчас я понял, чего стоило моей девочке наше долгое путешествие из Джунгарии. Ну теперь‑то уж все позади.
Я стоял в дверях, не спеша заходить. Настя устало улыбнулась мне, я попытался улыбнуться в ответ, потом произнес одними губами:
– Выйду в сад. Поищу там.
Сад… Громко сказано. Вернее бьио бы назвать его огородом. На месте сгоревших деревьев разбиты грядки. Перекопан каждый метр, и везде что‑нибудь растет или росло и уже собрано.
Мать полола траву, осторожно отделяя от клубничных кустов переплетения мокрицы. Она не почувствовала моего приближения, не замечала меня, стоящего у штабеля смоляных досок на месте спаленной беседки. Седой пучок волос на затылке, согнутая спина, обтянутая заштопанной старой кофтой, часто‑часто ходящие худые лопатки, видавшая виды юбка, простые старушечьи чулки, резиновые галоши – такой я не видел ее никогда. Сладкая боль стиснула мне сердце. Я узнавал и не узнавал свою мать – гордую, сильную, еще совсем не старую женщину. Я не решался позвать ее. Она ощутила мой взгляд и обернулась…
Настя вышла в сад спустя минут десять. Я видел: мать хотела обнять и ее, но, перепачканная в земле, не осмеливалась подойти. Жена сунула мне сверток с Анькой и сама устремилась к Марии Пришвиной. Отставив назад, словно заломив, земляные руки, мать прижалась к Насте грудью и снова малость всплакнула. Настя гладила ее плечи и тоже плакала. Я не люблю, когда разводят мокрень, и стал показывать проснувшейся Аньке ее владения. Девочка какое‑то время раздумывала, стоит ли ей удариться в рев или потерпеть. А потом с любопытством начала осматривать участок.
– Господи, как я рада… – овладев собой, сказала мать. – В кои‑то веки в нашей семье прибыло. А то все убываем и убываем. Совсем мало нас, Пришвиных, осталось на этом свете… Ну, проходите в дом. Пока с дороги помоетесь, отдохнете, и обед будет готов. Настя, я покажу, где что.
– Надо воды погреть, – буркнул я, стараясь не развинтиться. Еще немного – и сам заплачу.
– У меня колонка работает, – обрадованно воскликнула мать. – Водопровод в порядке, газ подключили три дня назад. Обещали скоро и плиту привезти.
Настя пошла в ванную и долго отдраивала от дорожной пыли Аньку. Плач и визг разносились по всему дому, вызывая у моей матери неудержимую улыбку. Я в это время помогал ей на кухне.
Вымытая дочка утомилась от рева и клевала носом. Настя понесла ее в Сельмину комнату – мы уже переименовали ее в детскую. Я успел перетащить туда единственную хорошую кровать и знаменитую пришвинскую колыбель, уцелевшую не пойми как, постелил свежее белье. У матери – вот чудо‑то! – нашлись кое‑какие детские вещички. Так что Анькина постелька была организована по всем правилам.
Затем мылась Настя. Я же вскрыл гербастые коробки, увиденные в кладовке. До сих пор мать не трогала эти подарки кедринского наместника – меня ждала или еще кого из детей. Там была и тушенка, и сгущенка, и крупа разная. Даже настоечка имелась, «Кедровый ручей», и икра к ней лососевая. На поед и на загул…
Женушка моя вышла в коридор распаренная, раскрасневшаяся, благодушная. Настала моя очередь отмачивать и сдирать с себя вековые наслоения. Я впервые за год забрался в ванну, кинул кубик хвойного экстракта и сибаритствовал целых полчаса. Мог бы еще блаженствовать – до полного разо‑мления, мог бы и вовсе заснуть, рискуя захлебнуться, да обед ждать не станет. Пришлось быстренько отдраиться мочалкой и назад – в мир.
Сели мы за стол на кухне. Другого просто не было. Для гостиной мне еще предстоит раздобыть достойный нашего семейства большой обеденный стол. Да и вообще, список неотложных дел по обустройству нашей мирной жизни огромен – попробуй найди столько времени и денег. Но как говорится, глаза боятся, а руки делают. У фаньцев на этот случай есть другая поговорка: и дорога в тысячу ли начинается с первого шага.
Оказалось, истосковался я по картошечке в чертовой пустыне до дрожи в руках, хотя раньше никогда не был ярым ее любителем. Навернув борща с тушенкой и жареной картошки на постном масле (ни мяса, ни рыбы в доме не было), мы принялись чаевничать.
Чай был совсем не тот, что прежде: ни тебе брусничного варенья, ни кедровых орешков, ни ватрушек с пылу с жару… И все равно хорош: настоящий индусский – тоже из дареной коробки. В оазисе мы пили исключительно целебный зеленый чай, от которого тело, быть может, и пело, но душа стонала. Не люблю я эту бурду – хоть убей. Ни аромата в нем, ни вкуса настоящего.
За чаем мы наконец смогли поговорить. С чувством, с толком, с расстановкой. И постепенно я узнал о своем семействе все, что знала мать.
Сейчас вместе с ней жила моя младшая сестренка – Вера. Она вышла замуж давно, еще при жизни деда, и овдовела во время охоты на и‑чу. Бежала в Дикие Лагеря, где пересидела лихолетье, а теперь работала в кедринском военном госпитале операционной сестрой.
Братьям моим, можно сказать, повезло. Коля чудом выкарабкался после тяжелейшего ранения в голову и уехал в Столицу – по просьбе князя занялся восстановлением тамошней рати и‑чу. Он был хорошим организатором, мой средний братик. Ваня, его близнец, побывал в жандармских застенках. После побега он все еще скрывается где‑то в таежных дебрях, не решаясь показаться на свет божий. Не верит, что Виссарион Удалой воцарился всерьез и надолго. Младшенький, Андрейка, по слухам, томится в ферганском зиндане в ожидании обмена на пленного ханского лазутчика. Говорят, он больше года кочевал по Средней Азии, выдавая себя за дервиша. Затем попал в облаву и был разоблачен… потому что не прошел обрезания.
Наша мать пересидела страшное время на заимке на реке Горюн – у лесничего Фильки. Однажды туда наведался казачий разъезд, но хозяин вовремя обнаружил чужаков и успел спрятать беглянку. Молодцы‑казачки перво‑наперво очистили его погреб от солений и копчений, потом выдули бочонок кедровой настойки и, загадив светелку, убрались восвояси. Филька все стерпел – ради матери. А иначе подпер бы кольями дверь, заложил узкие оконца и спалил избушку вместе с незваными гостями.
Мать долго не говорила об отце. Я не спрашивал – боялся. До последней минуты упорно надеялся, что папа жив. Уж он‑то мне все объяснит, подскажет верный путь, подставит плечо… Давным‑давно я не видел его, не получал отеческой помощи и поддержки. В последний раз в жизни я надеялся на кого‑то, кроме себя самого.
Об отце спросила Настя. Видно, хотела мне помочь. Мать переменилась в лице, побелела, покачнулась. Я подскочил, придержал ее, обняв за спину. Овладев собой, мать заговорила – медленно, тусклым, безразличным голосом:
– Феде казалось, что ты рядом. А это был соседский парень, который привез его на хутор… – Голос ее прервался. Она глотнула остывшего чая и продолжила: – Я передам тебе последние слова Феди. Он сказал: «Своей смертью умирает лишь один из десяти и‑чу. Береги себя, сынок. Ты нужен Гильдии. Береги мать и младшеньких. Больше некому…» Мы долго молчали. Наконец я спросил:
– Как это случилось? Когда?
– Федя умер от ран. Он дрался с синеусской кикиморой… Едва не голыми руками. Наш хозяин после похорон сказал мне, дескать, кикимору кто‑то выманил из болота, раздразнил. И, потеряв всякий страх, она пошла искать людей. Ближе всех оказался Федя – проверял силки да капканы…
«Эх, батя, батя… Подставили тебя, свои же и подставили». У меня навернулись слезы. Настя сидела, прижимая к глазам уголок платка. И только мама не проронила ни слезинки – уже выплакала свое.
…Мать возилась с нежданно‑негаданно появившейся внучкой и стремительно молодела, скинув за полдня верный десяток лет. Мария Игнатьевна Пришвина в одночасье превратилась в бабу Машу, Анька – в Анюту, а моя жена Настя – в Настеньку.
Вечером пришла с работы Вера, и мы устроили скромное, но все‑таки самое настоящее застолье. Как прежде…
За всеми хлопотами и разговорами я забыл, что в стране непорядок, что в любой день в городе может вспыхнуть смута, и нам опять придется бежать, бросив возрожденный из пепла дом. Но я больше не хотел готовиться к худшему. Человек не может беспрерывно думать о плохом – он сойдет с ума или помрет. Он должен раствориться в гуще обычных семейных проблем, горевать из‑за маленьких домашних бед, радоваться столь же невеликим успехам…
К нашему дому на черном «пээре» подкатил полковник Ситников, который некогда служил с князем Удалым в одном полку, а затем был сослан на Таймыр за то, что ответил отказом на предложение жандармов «стучать» на старого приятеля. Виссарион Удалой отправил наместником в Кедрин, где сам провел столько лет, одного из лучших своих людей. Поэтому здесь до сих пор относительно спокойно.
Последние годы полковник жил на берегу Ишима. Отправленный в отставку Президентом Гореловым, он поселился в старинной усадьбе отца и все свое время и силы тратил на восстановление этих руин. А потом был переворот, совершенный гвардейцами и гренадерами, и князь позвал его. Ситников собрался за полчаса Ему жуть как не хотелось лезть в пекло, в разворошенное осиное гнездо, но он не мог оставить друга в беде. Именно так Ситников оценивал нынешнее положение Виссариона Удалого и, похоже, в глубине души был уверен в трагическом финале его грандиозной авантюры.
Впрочем, Ситников понимал Князевы резоны. Виссарион Удалой еще после самой первой опалы зарекся идти во власть. И десятилетиями не давал согласия на высокие посты, как ни уговаривали его родные, друзья и соратники. Но тут все‑таки не удержался – в больно плачевном положении оказалась страна. А приняв решение, наш князь был, как всегда, стремителен в действиях и неукротим в борьбе.
От кедровой настойки и даже от чая с морошковым вареньем наместник отказался, сославшись на неотложные дела. Чтобы поговорить спокойно, нам пришлось выйти на веранду. Мы разместились в плетеных креслах – очередном подарке нового градоначальника, который не знал, как угодить наместнику. Сам‑то Ситников поселился за казенный счет в гостинице, образ жизни вел весьма скромный и подарков принципиально не принимал. Так что градоначальнику пришлось искать обходные пути. Искал он недолго: о симпатиях полковника к семейству погорельцев Пришвиных узнать было нетрудно. И вскоре на мать и Веру посыпалась манна небесная.
– Князь хочет возродить Гильдию, – заговорил Ситников. – Но с одним условием: она должна войти в состав органов государственного управления. Довольно существовать в противовес армии и полиции. В нескольких городах дело уже сдвинулось с мертвой точки, но в большинстве мест мы встретили откровенное неприятие.
«Интересно, в каких это, – подумал я. – Вот нагляд‑нейший парадокс истории: мне, ярому противнику политизации Гильдии, предлагают официально слиться с государством. Сохраняя святые традиции и‑чу, я пролил реку братской крови – и что теперь?..»
– Стране угрожает распад. Против нас ополчились и орды чудовищ, и сепаратисты, и соседи. Только сообща мы можем отстоять Сибирь. Очень важно, чтобы вы обратились к соратникам и возглавили слияние. Поверьте мне, это обоюдовыгодный процесс – единственный шанс спасти родину… Вот, прочтите. – Полковник вынул из кармана сложенный вдвое конверт и протянул мне.
Это был большой конверт из толстой белой бумаги с золотыми вензелями и красной сургучной печатью.
– Что это?
– Личное послание князя.
– Откуда он узнал о моем появлении?
– Оно написано на всякий случай – про запас.
Мне оставалось только хмыкнуть и взять конверт. Распечатывал я его чухонским метательным ножом, который остался от деда. Полковник внимательно следил за моими движениями, как будто именно от их точности зависел исход дела. Я не спешил, стараясь вскрыть конверт как можно аккуратнее, и все равно порвал угол. Ситников при этом чуть заметно вздрогнул. Наконец послание было до‑стано. И вот что я прочел:
Милостивый государь Игорь Федорович!
Счастлив узнать, что Вы живы и здоровы. Наслышан об испытаниях, выпавших на Вашу долю. Страстно желал бы лично встретиться с Вами и обсудить жизненно важные для страны темы. Однако трудности, с которыми я сталкиваюсь в деле управления таким неповоротливым механизмом, как государственная машина Сибири, не позволяют мне отлучиться из Столицы ни на день. Посему я вынужден довольствоваться общением по переписке, ибо телефонной и эфирной связи с некоторых пор не доверяю, – любые переговоры, вне сомнения, доступны перехвату и подслушиванию.
Полковник Ситников – человек, бесконечно преданный мне, и потому считайте, что его устами говорю я. Он передаст Вам мою настоятельную просьбу. Прошу Вас отнестись к ней со всей серьезностью.
С неизменным уважением Искренне Ваш Виссарион Удалой
– Что скажете, Игорь Федорович? – выдержав надлежащую паузу, осведомился Ситников.
– Я не занимаю никаких постов в Гильдии, а известность моя теперь вряд ли выходит за границы уезда. Если я обращусь к и‑чу, это не произведет должного эффекта.
Напротив, кто‑то даже поступит мне в пику. Вот мой брат, насколько знаю, в Каменске вовсю сотрудничает с вами, занял высокий пост. Ему и карты в руки…
– Не скромничайте, Пришвин. Да, у вас нет поста, но зато есть авторитет. Всесибирский авторитет – так считает князь. Так что извольте ответить. – В голосе полковника на мгновение появились звенящие нотки. Похоже звучит туго натянутая стальная струна. А глаза его сузились в щелки, будто он целился. И тотчас Ситников сменил тон – заговорил доверительно: – Я не имею права давить на вас. Обдумайте все как следует. Когда решение созреет, я надеюсь, вы сообщите мне. – И поднялся из кресла, давая понять, что разговор закончен.
– Непременно. – Я не собирался удерживать собеседника и тоже встал. – Я провожу вас.
Мы зашагали к выходу мимо трех женщин; провожавших нас тревожно‑вопросительными взглядами.
– Честь имею, – сказал наместник, оказавшись у двери.
– Я тоже, – произнес я в ответ.
Он резко кивнул мне и шагнул за порог.

Глава девятая
С голой спиной

В тяжкие думы вверг меня полковник. Впрочем, и до встречи с ним я терзался, угадывая будущее Гильдии. Весь долгий путь из оазиса мучительно взвешивал «за» и «против». Да, Виссарион Удалой действительно восстановил и‑чу в правах и теперь рассчитывает найти в нас себе опору. Если он падет, Гильдия скорее всего прекратит свое существование. И если уж идти с князем, то до самого конца С другой стороны, выйдя из глубокого подполья, мы тотчас окажемся под перекрестным огнем. При этом симпатии народа по‑прежнему не на нашей стороне. А значит, мы будем чрезвычайно уязвимы – как говорят фаньцы, «с голой спиной». Обиднее всего – мы по собственной воле подставляемся под удар. И что нам прикажешь делать, если князя свергнут? Снова – в норы? А доберемся ли мы до этих нор?..
Быть может, союз с Виссарионом позволит мне свершить возмездие? Если, конечно, я сумею использовать знание, полученное на горе Белой Тени. Одно это перевесило бы на чаше весов мои страхи. Но кому мстить за гибель штаба Армии Белого Солнца? На враждебных нам и‑чу грешить не приходится. Штаб Армии Белого Меча был истреблен одновременно с нашим. Остается только разумная нежить – самые опасные из чудовищ. Но гренадеры неистового князя в одну ночь вырезали всех сановников, которые могли попасть под контроль чудовищ. Все концы в воду. Где искать уцелевших свидетелей заговора? Особенно если ты сидишь в провинциальном Кедрине и нос из города высунуть боишься.
Виссариону Удалому трудно будет поверить в мою сказочную версию, если все можно объяснить гораздо проще – без привлечения темных сил. Ну прикажет он тому же самому Корпусу Охраны провести расследование. Отловят жандармы, еще недавно выслеживавшие и‑чу, десяток‑другой камердинеров, кухарок или часовых. Спросят со всей строгостью – сами не зная что. А если кто‑то из жандармов связан с чудовищами, то не доедет ценный свидетель до тюремной камеры – «попытается сбежать» по дороге или же в первую ночь «повесится» в тюремной камере.
Мой личный фельдкурьер с выделенным Ситниковым спецконвоем доставил князю мой подробный доклад. Но где гарантия, что по дороге он не побывал в чужих руках? Я теперь никому, кроме матери, жены и сестры, полностью доверять не могу. А ведь именно сейчас утечка сведений может быть гораздо страшней, чем полное бездействие.
Я ответил согласием на предложение Верховного Правителя. И, подобно моему отцу, стал кедринским Воеводой.
Уездный штаб и‑чу размещался в бывшей Городской Управе – это был, конечно же, вызов, осознанный ход князя. Виссарион демонстрировал и кедринцам, и самим Истребителям Чудовищ, насколько высоко он ценит Гильдию, и одновременно вытирал ноги о местные, столь не любимые им власти. Однако этим он вольно или невольно стравливал нас с мирянами, что мне категорически не нравилось. Есть уйма реальных причин для конфликтов – зачем своими руками создавать новые, которые яйца выеденного не стоят?
Я упрашивал князя дать Гильдии любое другое здание, но Верховный упрямо стоял на своем. Я печенкой чувствовал: за этой его непреклонностью стоит безумие, до поры глубоко запрятанное, почти незаметное. Месть ради мести…
Я почти не бывал в Городской Управе, оставив пребывать в запустении разоренный кабинет градоначальника. Прежний хозяин, покидая свои апартаменты, вытряхнул на пол бумаги, вырвал из письменного стола и пошвырял ящики, залил столешницу чернилами, повалил и поломал стулья, вспорол обивку кресел. Я до сих пор чувствовал запах обуявшей его бессильной злобы. Мне было неприятно находиться там, и я предпочитал разговаривать с подчиненными в просторном вестибюле.
А еще я не хотел обживать кабинет, так как не верил, что перемены в моей жизни – надолго. Однако работу свою я делал. Мои агенты неустанно собирали сведения о тех Истребителях Чудовищ, что продолжали скрываться. И я мотался по уезду, выковыривая их из темных щелей и глубоких нор.
Я ничегошеньки не помнил о первых месяцах моей кед‑ринской жизни – той, что еще не прожита. Значит, это будет спокойное время. Но я твердо знал: что‑то ужасное случится, когда меня в городе не будет. Скоро ли это произойдет? В магическом сне я во всех подробностях видел свое возвращение в Кедрин, испытывал предощущение беды – и совсем не помнил отъезда, не знал его причины. Что именно приключится во время моей отлучки – я тоже не ведал.
В первый раз покидал город – прощался с Настей, будто расстаемся навсегда. Ей, конечно, своего страха не показал. Вернулся на следующий день – все в порядке. Снова скакнул в тайгу – и опять пронесло… Вот я и уверил себя, что такие кратковременные экспедиции мне дозволены. Потому уезжал сейчас без особой опаски.
Попутно с поисками затаившихся и‑чу я истребил стаю вконец обнаглевших летучих мокриц, которые повадились живьем переваривать крестьянских овец, и одного матерого шатуна‑людоеда, на совести коего было с десяток таежников. Спору нет: дело важное, но для опытного Истребителя – невелика заслуга.
Правда, по нынешним временам и сравнивать не с чем. Полицейские как черт от ладана шарахаются от каждой тени, хоть чуток смахивающей на чудовище. А жандармы всякий раз занимают круговую оборону и телеграфируют в Кедрин, вызывая моих бойцов. Ситников поспешил раструбить о «новом подвиге и‑чу» на всю губернию. Правительственная пропаганда в действии – и никуда от этого не денешься.
На днях, когда мы с полковником после тяжелого дня сидели за бутылкой «тимофеича», он потер переносицу и говорит:
– Это было на приеме в честь дня рождения Атамана. Все уже изрядно приняли… – Икнул, смутился, потер обтянутую тельняшкой грудь – китель давно висел на спинке стула – и продолжил уже более твердым голосом: – Командир жандармского эскадрона шепнул на ухо: «Можете не верить, господин наместник, но чудовища действительно повязаны с и‑чу». Я спьяну разозлился и в ответ – в полный голос: «Давай короче!» Он покраснел как свеклина, посидел молча, затем снова зашептал: «Пока о Гильдии ни слуху ни духу – и о нечисти этой не слыхать. А теперь вот полезла изо всех щелей. Сами посудите…» Не знал я, что ему сказать, и брякнул: «У страха глаза велики». Он только головой горестно покачал… И что ты об этом думаешь? – Мы уже успели перейти с Ситниковым на «ты».
Я хотел было отшутиться, но сообразил: полковник ждет от меня исчерпывающего ответа. Пришлось напрячь извилины – ведь за первой бутылочкой давно уже пошла вторая, а сейчас и третью раскупорили.
– Я два года проторчал за границей. Так что тебе виднее. Неужто все это время чудовища не нападали? Раньше, когда Гильдию только загнали в подполье, их было хоть отбавляй. Вот «гадеры» – помнишь, небось? Столько народу погибло из‑за того, что некому было с ними схватиться.
Ситников почесал затылок – это значило: размышляет, но дело идет туго.
– «Гадеров» трудно забыть, – произнес замедленно, примолк на мгновение. – С жандармами‑то все ясно: спят и видят, как вы и чудовища перегрызете друг другу глотки. А что касается вас… Боюсь, ротмистр кое в чем прав: страна без и‑чу не погибла. После «гадеров» нашествий не было – так, по мелочам…
– Кхм.
– Но это не меняет моего отношения к Гильдии, – совершенно трезвым голосом продолжал наместник. – Мы – союзники. И отступать нам некуда. Даже если вы сами зазываете эту нежить…
Ша! Я изо всей силы хлопнул ладонью по столу. Стаканы подпрыгнули и задребезжали. Пустая бутылка опрокинулась и покатилась к краю; полковник успел ее перехватить.
– Говори, да не заговаривайся! – со злостью буркнул я и поднялся с места. В комнате повисла напряженная тишина. – А отступать нам действительно некуда, – добавил я более мирно, чтобы не рассориться.
Моя кедринская рать мало‑помалу множилась и крепла. Выбравшись на свет божий, и‑чу волей‑неволей вынуждены были приниматься за работу. Беря с меня пример, они вытягивали следом за собой друзей и родных. Понятное дело: чем нас больше, тем мы сильнее, тем меньше риск, что падем жертвой лютого ворога, окажемся бессильны перед новым вызовом, который непременно бросит нам Темный Мир. Впрочем, люди бывают опасней самых свирепых чудовищ.
Работа требовала всех моих сил и времени. Домой я заскакивал от случая к случаю. Настя, само собой, без меня скучала, обижалась, хотя виду старалась не подавать, крепилась. Мать за ее спиной яростно меня корила. Чаще без слов – одним выражением лица или интонацией, рассуждая о чем‑нибудь хозяйственном и вполне безобидном. Но я ничего не мог поделать – время такое на дворе. «Страдная пора»…
В Столицу я так и не решился отправиться, хоть мне нужно было обстоятельно поговорить с князем. А вот в Каменск съездить пришлось. От Воеводы губернской рати, моего брата Коли, получил я категорический приказ немедленно явиться пред его светлы очи. И в строжайшем секрете – никому, кроме своего помощника Матвея Пальцева, не докладывая, – я покинул Кедрин. Надеялся обернуться за сутки с небольшим. Вся рать знала: назавтра в здании Управы я буду проводить традиционный «разбор полетов». И только в последнюю минуту выяснится, что вместо меня чесать бойцов против шерсти будет Пальцев.
Оставив мать, Настю и Аньку на попечение Матвея, я в сопровождении адъютанта и двоих вестовых (на самом деле – моих телохранителей‑ведунов) в три часа ночи сел на проходящий через Кедрин скорый поезд Шишковец – Каменск. Слава богу, регулярное сообщение по нашей чугунке не прекращалось даже в самые трудные времена.
Эх, давненько я не ездил в поездах!.. И запах в них особый – словами не передать. И звук стучащих колес ни с чем не спутаешь. И чай дорожный ни на какой другой не похож – это как остаток из термоса, что целый день по лесам протаскал. Песня вагонных колес на меня всякий раз навевает тревожное и одновременно сладостное предощущение перемен, порой не имеющее под собой вроде бы никакой почвы, а поди ж ты! И действительно, любая моя поездка непременно кончалась чем‑нибудь этаким… непредсказуемым.
Я забрался на верхнюю полку четырехместного купе, закутался в серое солдатское одеяло и, для верности прочитав подряд два снотворных самозаговора, благополучно продрых до самого вокзала. Едва успел умыться и побриться: и адъютант, и вестовой долго не осмеливались меня будить, за что получили нагоняй.
Каменск холодно встретил нас. Он был не рад незваным гостям, он гнал нашу четверку вон, но мы не вняли предупреждению. Из города нас буквально выдувал пронизывающий ветер, который, разделившись на отдельные потоки, разгонялся на трех параллельных улицах и, соединившись на привокзальной площади, ударял в грудь обжигающей холодом стеной. Кряжистые липы в круглом скверике на площади гнулись мне навстречу и истошно скрипели. Казалось, их вот‑вот вывернет с корнями и бросит на нас четверых и погребет под мощными стволами и густосплетением ветвей.
Площадь обезлюдела. Почетный конвой, обязанный сопроводить меня до Блямбы, отчего‑то запаздывал, и мы маялись у дверей вокзала под ударами урагана. Сгрудились, подставив ветру ледоломы мускулистых спин. Я и мои парни едва держались на ногах.
С грохотом и звоном захлопнулась открытая форточка в окне, и на асфальт полетели осколки стекла. Я не стал испытывать судьбу и увел людей обратно в огромный гулкий зал с черным бюстом Рамзина посередке.
Главный зал был почти пуст, несколько транзитных пассажиров сидели на чемоданах, не желая идти в зал ожидания, да трое уборщиков усердно протирали влажными тряпками, намотанными на швабры, тускло блестящие гранитные плиты пола. Тревожно мне вдруг стало. Подумалось: что сейчас творится в родном Кедрине? А вдруг только и ждали моего отъезда?.. Глупости, конечно. Логичней убить всех чохом – если удастся. Или – еще логичней: сначала обезглавить рать, а уж потом расправляться с лишенными предводителя рядовыми бойцами. Хотя кто сказал, что враг будет руководствоваться человеческой логикой?
Вспомнил я своих товарищей, и сердце сжалось. Совсем недавно лучший кедринский фотограф снимал нас панорамной камерой на фоне Городской Управы. На память. На вечную память?.. Больно чувствительный я стал после женитьбы. Семью создавать – непозволительная роскошь для нашего брата. Но как иначе род славный продлить? Чтоб Гильдия вконец не захирела?
За дверями с треском и грохотом обломилось наконец одно из деревьев и рухнуло, оборвав трамвайные провода. Зеваки сунулись на площадь – интересно ведь. И мой вестовой Семен Пенкин взглядом спросил разрешения тоже посмотреть, что да как.
– По‑быстрому: одна нога здесь, другая – там, – сказал я.
Пенкин скрылся за высоченной резной дверью. Прошла минута, другая. А он не спешил возвращаться.
Прошелестела в голове дурная мысль: уж не засада ли? Теперь всюду мерещатся враги. В каждом шорохе, в каждой тени, в непонятности любой. Как только еще земля меня носит?
А потом на площади раздался дикий крик. Кричали трое или четверо. Так визжит свинья, вдруг сообразившая, что ее сейчас будут резать. Так орет баран со вспоротым волками брюхом.
Махнув ребятам, – за мной! – я сунулся на криком кричащую площадь. Очутившись на тротуаре, мы увидели, что зеваки в ужасе жмутся к стене вокзала, а вестовой Пенкин палит из карабина навскидку. Разрывные пули уходят в пыльное облако, поднявшееся на месте еще недавно аккуратного, чистого скверика. Затем пыль осела, и стало видно, как из‑под вывороченных камней на брусчатку лезут зеленые змеи с человеческими головами.
Скорее всего погибали пассажиры таксомотора. Пустая машина с распахнутыми дверцами стояла посредине площади. Они уже перестали кричать. Головы высовывались из разинутых пастей, которыми заканчивалось каждое щупальце чудовища. А тела наверняка были наполовину переварены. Желудочный, вернее, щупальцевый сок взрослого земляного руканога может растворить сталь – что ему мышцы да кости?
Зеваки в оцепенении следили за движениями щупальцев. Они и знать не знали, что жуткой твари не нужно пересекать двадцать саженей, что отделяют ее от людей. Руканогу достаточно захотеть, и пространство как бы само собой улетучится. А еще руканог способен что‑то та‑кое‑этакое учинить со временем, и тогда даже лучший в мире боец не сможет его упредить.
– Наза‑ад!!! – заорал я что есть мочи, пытаясь вырвать зевак из ступора. – Бего‑ом!!! – Послушались далеко не все. Им же хуже! Некогда тащить силком.
И тут Пенкин пропал. Только что он, присев на корточки, перезаряжал карабин, и вот уже карабин валяется на брусчатке, а его хозяина в одно мгновение уволок проклятый руканог.
Адъютант Ян Шиповецкий и вестовой Аббакум Свати‑ков выхватили из подсумков на поясе по две гранаты и, размахнувшись, швырнули в переплетение щупальцев. Мы бросились на пыльный тротуар. Взрыва не было. Чудовище перенесло гранаты куда‑то в другое место. Или в другое время.
Нам противостоял серьезный противник – слишком серьезный для троих плохо вооруженных и‑чу. Осилит руканога лишь владеющий заклинанием времени. Если синхронизируешься с этой пакостью, справиться с ней проще простого. Меч разрубит руканога на куски, которые не смогут сползтись в кучу и срастись снова. Это ведь не гидра.
Заклинание времени знают Великие Логики, но они не доверяют нам, людям действия, ни на грош. Заклинание слишком опасно, чтобы передавать его полевым командирам: искушение собственной неуязвимостью может оказаться слишком велико.
Итак, заклинания я не знал. Нужно придумать что‑то другое. Я прочитал самозаговор. Этот древний текст поведал мне Ли Хань, который уловил его в бытность свою мумией. В таком состоянии легко и просто устанавливаются связи с тонким миром, ведь ты уже наполовину – там…
Я встал на четвереньки и показал руканогу желтого глазуна. Земляной руканог пуще смерти боится эту маленькую, но дьявольски ядовитую тварь. Руканога охватывает ужас, и он мгновенно переносится куда‑нибудь за тыщу верст, а еще лучше – на противоположный конец Земли.
Самозаговор был силен. Обретя пластичность, я долгих полчаса ощущал, как все вокруг колеблется, словно отражение деревьев в озерной ряби, меняется беспрестанно. Мне казалось, это не я стал пластилином, а внешний мир.
На посту губернского Воеводы волею судеб очутился младший логик Николай Федорович Пришвин. Он встретил нас троих на ступенях парадной лестницы, Блямба изрядно пострадала в недавних боях. То, что не осмелился сделать я, сотворили другие. Здание, в котором закрепились войска, верные фельдмаршалу Улусову, гвардейцы Виссариона Удалого расстреливали прямой наводкой, и в фасаде зияло несколько огромных дыр, заложенных мешками с песком. Выбитые окна были наспех забиты фанерой и досками.
Давненько я не видел своего брата. В первый миг показалось, что он мало изменился: все тот же соломенный блондин, высокий как каланча, стройный, голубоглазый. Правда, кожа потемнела и заморщинилась, под глазами мешки набрякли, на лбу тугие складки пролегли. Так что выглядел он на все сорок, если не на сорок пять. Жизнь изрядно его потрепала.
– Где конвой?! – были мои первые слова – вместо приветствия.
– Конвой погиб, – выдавил из себя Коля. Был он мрачен, нервно покусывал губы. Куда подевалось его прежнее неколебимое спокойствие? – На полпути к вокзалу сварился в «пээре» – как в кастрюле. Асфальт кипел, деревья и трава на газонах вспыхивали от жара. Горячий червец позавтракать задумал – слышал о таком? Отныне простые горожане ему не по вкусу, одна страсть – полакомиться и‑чу…
«Итак, горячий червец плюс земляной руканог. Похоже на заговор, – подумал я, во второй раз за день ощутив тяжесть на сердце. – Ч‑черт! Все повторяется. И кто же теперь против нас?» Ответить на вопрос было некому.
– Зачем вызывал? – спросил я в коридоре, по которому мы шагали куда‑то в глубь охваченного ремонтом здания. Кабинет Воеводы остался в стороне.
– Об этом потом, – буркнул Коля.
Стучали молотки, вжикали рубанки, скрипели сверла, переругивались мастеровые. Пахло свежей древесиной и известкой. «Вся страна – одна большая стройка. Отстроим – будет что палить», – вдруг подумалось мне.
Воевода завел меня в малюсенький кабинет, обустроенный в бывшей каморке какого‑нибудь писца, тщательно запер дверь и, усевшись на узкий письменный стол, произнес веско:
– Здесь стены не имеют ушей.
– А там? – из приличия спросил я.
Он не ответил, указал рукой на жесткий деревянный стул. Потом произнес с особенным выражением – глубоко спрятанная улыбка светилась в углах глаз:
– У меня к тебе два дела. Во‑первых, я с удовольствием встану под твое командование, если ты готов взять на себя губернию и согласен с нашими планами. – За словом «нашими» несомненно стояли какие‑то могущественные силы. Вот только не верил я уже ни в чье могущество.
Я молчал, ожидая продолжения. Коля поерзал на столе и, не дождавшись моей реакции, вынужден был продолжить:
– А во‑вторых… – Пауза должна была придать его словам значительности. – Во‑вторых, князь не вечен.
– С этим утверждением не могу спорить. Все мы смертны, – произнес я насмешливо.
– Боюсь, власть его будет недолгой. И мы обязаны воспользоваться представившимся случаем – раз и навсегда обезопасить Гильдию от любых перемен наверху.
– На Луну, что ли, отбываем – все скопом? – пошутил я, хотя стало мне совсем не весело. Вспомнил о покойном Шульгине, который три года назад в этом самом здании тоже вынашивал грандиозные планы. И к чему эти попытки привели и‑чу? То‑то и оно.
– Когда мы выполним все, что нам должно, я охотно посмеюсь вместе с тобой, Игорь, – с долей обиды сказал Коля. – И даже спляшу на могиле наших врагов. Если они нас не опередят… Тебя сегодня подстерегали по всем правилам. Молодец – выкрутился. А если бы нет? Или мы нанесем упреждающий удар, или нас сметут. Гильдия слишком ослабла, чтобы обороняться, но наступать мы еще способны. Хоть и не привыкли к этому, – с расстановкой произнес он. – Вот ты – не разучился атаковать?
Что‑что, а это я всегда умел.
– Говори конкретней – недомолвки вот у меня где, – провел я пальцем по горлу. – Предлагаешь свергнуть князя?
Воевода качнул головой:
– Упаси боже… Просто мы не должны мешать, когда появится могучая супротивная сила. Реально способная отобрать власть. И нужно так подгадать… – В глазах Коли зажглись недобрые огоньки. – Если начнется буча, мы выступим третьей – примиряющей силой.
Боже мой!.. Я хорошо знал Колю. Если упрется, ни в жисть с места не стронешь. Аргументы «про» и «контра» небось давно продумал, выбрал наилучшую стратегию и теперь пойдет до конца.
– Пусть даже не сумеем взять верх в Столице, но уж провинция‑то должна быть за нами, – продолжал Воевода. – Ей и самой обрыдло пожинать плоды дворцовых пе‑реворо…
– Бодливой корове бог рогов не дал, – перебил я. – Кабинетные теоретики опасней стаи «гадеров». Нас никто не поддержит. Ты понимаешь? Ни‑кто!
– А нам и не нужна помощь, – почти весело отвечал Коля. – И не страшен ропот толпы. Мы – лучшие мастера войны и должны громить любую силу.
Я вдруг понял, что он меня не слышит. Перечить ему – глупее, чем метать бисер перед свиньями.
– Мне надо подумать.
– Только недолго, – произнес братец без угрозы.
– А если я не соглашусь? – поднял я на него невинные глаза. Коля без труда выдержал мой взгляд.
– Придется менять Воеводу кедринской рати. Как это ни печально. А ты… – он сделал драматическую паузу, – дашь подписку о неразглашении и можешь двигать на все четыре стороны.
Мне хотелось спросить его: «А если не дам подписку?» – но я решил не совать пальцы в огонь. Хмуро поинтересовался:
– Еще вопросы есть?
– Отобедаешь со мной?
– Приезжай домой – там и погудим.
Коля лишь развел руками.
Больше всего мне было жаль погибшего Пенкина. А еще было жаль потерянного времени и того, что зазря прокатился в Каменск, бросив на произвол судьбы моих родных и собранную поштучно, боец к бойцу, рать.
Я чуть ли не бегом ринулся по коридору к выходу из здания. На парадной лестнице Блямбы меня окликнул дежурный, подал какую‑то бумагу. Телеграмма‑молния, присланная в Каменск полковником Ситниковым, была зашифрована его личным кодом, который наместник открыл мне, проявив тем самым величайшее доверие.
«Немедленно возвращайтесь благовидным предлогом тчк Подробности на месте тчк».
Произошло нечто ужасное. То самое, чего я так боялся. Самозаговором я перехватил холодную волну, покатившуюся меж лопаток, и отшвырнул ее куда подальше.
Прямо с вокзала, где меня дожидался армейский фургон с отделением бравых гренадер, я направился в Городскую Управу. Это была личная полковничья охрана, которой Ситников любезно со мной поделился. Даже гренадеры – удалые бабники, выпивохи и балагуры – сегодня выглядели присмиревшими.
Город притих, словно затаился в испуге. На улицах никого. Лишь полицейские патрули на каждом углу. Городовые испуганно озирались, держа пальцы на спусковых крючках автоматов. Настороженно провожали взглядами наш мотор, но документы проверить не пытались. А еще нам на пути попались два казачьих разъезда. Те и вовсе шарахнулись от нас, угрожающе выставив положенные на луку седла ручные пулеметы. Кони вставали на дыбы и ржали, будто увидев смерть. У входа в Управу нас встретил Ситников. Лицо его было серое, неподвижное, у рта горькие складки – не лицо, а маска скорби. Молча отдал честь, пожал протянутую руку. Мы поднимались по ступеням в сопровождении двоих моих парней и того самого отделения гренадер.
Двустворчатая дверь распахнулась, пропуская нас в обширный холл, и тут я увидел… Вывернутые наизнанку тела и‑чу лежали повсюду: в комнатах и в коридоре, на парадной лестнице, на балконах и на кухне. Волосы у меня встали дыбом. Я шагал, огибая трупы, и машинально считал их. Где‑то здесь был и Матвей Пальцев… Я слишком устал от невыносимой боли, слишком привык к постоянному ожиданию несчастья, очерствел душой – иначе меня давным‑давно не было бы в живых.
– Проворонил я, – были первые слова наместника. – Виноват…
Я не ответил ему – язык присох к гортани.
Кто здесь, в Кедрине, мог применить этот старинный прием боевой магии Востока? Раньше я полагал, что не существует никакого «обращения через ось мира», – это лишь легенда, отзвук некоего колдовского приема, способного взять бойца как бы изнутри. В очередной раз убедился: мифы не врут, они – все та же реальная история Земли, хоть и не поддающаяся элементарной логике.
Удар нанесли перед самым «разбором полетов» – когда в Управе собралась большая часть Истребителей Чудовищ. «Я найду и покараю убийц – рано или поздно», – уговаривал я себя и сам себе не верил. Погибших этим не вернешь. Пятьдесят шесть человек – большинство тех, кого я уговорил выйти из подполья. Кого убедил, что нельзя отсиживаться, когда власть на нашей стороне, – иначе Гильдия никогда не возродится. Получается, подставил я их. Это я их убил, вытащив на свет божий. Я и Виссарион…
Уцелели шестеро бойцов, охранявших мой дом, семеро, бывшие на заданиях в разных концах города, и еще дюжина под командованием старшего ловца Агамуратова, которые отправились в дальние волости на поиски спрятавшихся и‑чу.
Уезд наш снова стал беззащитен. Это страшный удар по кедринской рати, от которого она не сможет оправиться без посторонней помощи. Ничего не попишешь – надо просить Колю дать подкрепление.
Я был опустошен. Уже без волнения я открыл неподъемный бронированный сейф. Все логические атрибуты были на месте. Достал из отдельного ящичка с особым замком причудливо изогнутую штуковину, напоминающую рог архара. Поводил из стороны в сторону, пытаясь засечь магический след, уходящий из здания. Перламутровый кончик «пеленгатора» не загорелся. Значит, колдовской заряд был израсходован до донышка. Концы в воду…
Солдаты специальной команды, укупоренные в защитные костюмы и изолирующие маски, не спеша подходили к трупам и одного за другим запихивали в серые холщовые мешки. То один, то другой солдат вдруг кидался в угол, срывал с головы маску, захлебываясь от рвоты. Это мы, и‑чу, могли прочитать самозаговор и превратить сердце в камень. Полковник Ситников стоял рядом со мной и пытался раскурить трубку. Пальцы ему не подчинялись.
– Выпить хочешь? – предложил я.
– А не стошнит?
– От моего – нет.
Я достал из кармана плоскую флягу со змеиной настойкой. Отвинтил крышечку, протянул Ситникову, терпеливо дождался, когда он возьмет.
Мне нравился этот седовласый, стриженный ежиком полковник, с загорелым, словно выточенным из гранита лицом. Порой он напоминал мне памятник Долгу с большой буквы – долгу не перед Виссарионом, а перед нашей многострадальной отчизной. Перед отчизной, над которой нависла смертельная угроза.
Полковник запрокинул голову, и драгоценный напиток заструился ему в глотку. Дергался тщательно выбритый кадык, и «змеиновка», будто обычная вода, толчок за толчком вливалась в Ситникова, пока не иссякла. Он половил языком последние капельки, с сожалением потряс флягой – пуста.
От такой дозы «змеиновки» человек, как правило, падает замертво, но полковник был доведен до последней крайности, натянут туже любой струны, и, чтобы отмякнуть, ему наверняка требовалась еще одна фляга.
– Ух!!! – выдохнул он, и слезы покатились из глаз. – Что… это… было?
– Неужто проняло? – натужно усмехнулся я. – Первый раз вижу, чтобы залпом пили напиток, настоянный на эмбрионе пантерной гадючки.
– Ох! – произнес Ситников потрясенно, и я едва не рассмеялся. На единый миг забыл о холщовых мешках, сегодня заменивших моим ребятам дубовые бушлаты.
Настя прибежала в Управу. Примчалась вопреки категорическому моему запрету выходить из дому, вопреки материнским увещеваниям, уговорам охраны. Она не могла усидеть в четырех стенах, томясь от ожидания, представив себе все те ужасы, что происходят сейчас с ее любимым.
Она летела по вымершим улицам Кедрина в сопровождении четверых охранников: пары хмурых егерей и двоих потрясенных и‑чу. Другие остались охранять дом, где была мать и Анька. Четверо здоровенных мужиков, несмотря на врожденную силу и многолетние тренировки, едва поспевали за Настей, которая не чуяла под собой ног. Летела…
Она прорвалась сквозь оцепление – запыхавшаяся, растрепанная, судорожно сжимающая детские свои кулачки – и, дотянувшись, повисла у меня на руках. Тугой клубочек воли размотался, и силы разом ее оставили.
Я чувствовал, как Настино сердчишко пытается выскочить, и крепко‑накрепко прижимал ее к груди – чтоб удержалось на месте, не разорвалось от натуги. Она хотела заплакать, но не смогла. Настя вздыхала – протяжно и жалобно, изгибаясь от макушки до пят. Лопатки ходили ходуном под моей рукой – будто крыльями продолжала махать.
– Ты зачем… сюда? – выдохнул я, когда миновала первая, самая мучительная минута.
– Моченьки нет…
У меня тоже не было моченьки, вот только не мог я об этом сказать. Ведь если я слабину дам, чего тогда от других ожидать? Как можно требовать от них стоять под огнем? Стоять вопреки инстинкту самосохранения и здравому смыслу.
Мы с Настей медленно поднимались по крутому боку холма, по петляющей тропе, выцветшей под солнцем, истоптанной тысячами ног. Речное русло внизу то серебрилось, то чернело. Колдоба несла кристально чистые ледниковые воды, она была все та же, что и в моем безнадежно далеком детстве. Это мы стремительно менялись, взрослея, теряя друзей и близких, ожесточаясь на мир, где побеждает неправый. А реке хоть бы что, она – выше людских борений и страстей. Только кажется, что она струится у нас под ногами. Она течет мимо жизни, хотя при этом и сама она – жизнь…
Наверху, по долгому травяному склону, выпирали из земли темные каменные плиты, похожие на ледниковые валуны, глубоко зарытые и высунувшие наружу самые макушки. Надписей отсюда не разобрать, да и стерлись многие от ветров и дождей. Это было старое кладбище и‑чу. Мы не строим фамильных склепов, не возводим памятников ушедшим. Мы помним их, а это главное.
На крайних могилах – следы белой, красной и черной краски. Мазал кто‑то – испятнывал, кресты косые малевал. Но и краска эта уже успела потускнеть. Прошла пора бесчинств, плясок на костях – как не бывало.
Укоренились в кедринской земле могилы рода Пришвиных, навечно срослись с этим краем. «И мне предстоит здесь лечь», – подумалось вдруг без грусти. Спокойное осознание закономерностей бытия – удел здравого ума, путь сильного духом.
Рядом с ухоженной могилой деда виднелся светлый камень с трещиной, которая расколола его прямо посередке и чуток не дошла до надписи. То ли молния ударила, то ли чья‑то неуемная злость заставила потрудить руки, да не хватило запала, чтоб довести дело до конца.
«Федор Иванович Пришвин, 1882–1942». Неровные буквы и цифры – это как ножом по сердцу!.. Вернувшись в Кедрин, мать сама вырубала – каменотесы отказались помогать семьям павших и‑чу. И могилу‑то пришлось копать вдвоем с дочкой – целый день долбили каменистый грунт.
«Здравствуй, папа!.. Вот я и пришел к тебе…» Я опустился на короткую жесткую траву, росшую по всему холму, лег грудью, раскинул руки, пытаясь обнять. Затем погладил упругий склон, будто надежную отцову спину. Опять заговорил с ним – тихо, неспешно, словно продолжая старый, оборванный на полуслове разговор: «Повиниться перед тобой хочу – не спас я нашу семью, растерял братьев‑сестер. И Гильдию тоже не спас – ничто ее спасти не могло. Зато жену свою пришел тебе показать. И дочку маленькую – хотел. Не получилось пока что. Позже приведу… Не иссякнет теперь род Пришвиных. Так‑то вот…»
Настя села на траву рядышком, терпеливо ждала, когда я закончу свой беззвучный монолог.

Глава десятая
Тихое следствие

Мы вернулись домой к ужину. Он прошел в тягостном молчании. Мать уже знала о случившемся и боялась лишний раз бередить мою рану. До Веры дошли жуткие слухи, но расспрашивать она не стала. А говорить о пустяках, делая вид, будто ничего не произошло, мы были не в состоянии. Потому, как только поели, разбежались по разным углам.
Вскоре мать пошла заниматься проснувшейся и забуянившей внучкой. Вера отправилась ей помогать. Настя вымыла посуду и тихонько проникла в мой кабинет, обустроенный в бывшей комнате близнецов.
Я сидел на корточках, одновременно чуть приподнявшись на носках, – в позе «квакающей лягушки», которой меня, как и многому другому, научил Ли Хань, – пытался снять сковавшее меня напряжение. Увидев жену, я с усилием вышел из транса.
– Составить тебе компанию? – спросила она, застыв на пороге.
– Забирайся на диван, – сказал я и одним движением очутился там. Мне уже полегчало, и я готов был рассуждать.
Настя уселась рядом со мной, но не в обнимку, как обычно, а чуть отстранившись, – иначе я бы не смог соображать. Она знала, что мне сейчас требовалось. А требовалось мне порассуждать вслух – я давным‑давно понял, что так легче распутывать узел.
– Сдается мне, перед нами один и тот же враг, – негромко заговорил я, когда мы угнездились на мягких подушках. – Я имею в виду нападение на штаб Армии Белого Солнца и нынешнюю атаку.
– Объясни.
– Оба раза это были не чудовища. Нежить непременно оставила бы след. В первое нападение использовали магический прием, доставивший неведомого стрелка прямиком в зал, а потом он решетил нас из обычной винтовки. Скорее всего это был человек. Или оборотень в людской ипостаси. Сейчас тоже применена боевая черная магия. Значит, и нападавший может быть тот же самый.
– Предположим. И что из этого следует? – Настя подыгрывала мне по всем правилам. Можно подумать, это не моя маленькая любимая женушка, а один из младших логиков.
– А следует вот что… – продолжал я, тщательно взвешивая каждое слово. – Первое. Между нападениями большой перерыв, – видимо, он долго копит силу. Израсходовав ее за считанные минуты, разряжается до нуля и становится беззащитен. Бери его голыми руками – если сумеешь найти. И второе. О моей отлучке из города враг скорее всего не знал. Все миряне, кроме Ситникова, и все и‑чу, кроме Пальцева, были убеждены, что наутро я буду проводить совещание. Выходит, враг рассчитывал уничтожить меня вместе с рядовыми бойцами. В прошлый раз, в Нарыме, я попал под огонь и чудом выжил. Вероятно, в обоих случаях охотились именно за мной и остальные – случайные жертвы.
– Тоже мне пуп земли… Ты ведь сам рассказывал: снайпер из облака расстреливал вас одного за другим, как в тире. Он бы начал с тебя и тут же испарился.
– Значит, он ненавидит всех и‑чу, но меня – особенно. – Я почувствовал, что начинаю фантазировать. – Сдаюсь, – развел руками. – Притягиваю за уши. Но эта версия хороша тем, что сужает круг поисков. Поэтому сделай, пожалуйста, вид, будто я тебя убедил.
– Ладно, уговорил, – выдержав многозначительную паузу, смилостивилась Настя.
Она что есть сил помогала мне думать и в конце концов начала переигрывать. Мрачно сдвинула брови, наморщила лоб, напряженно смотрела на меня, временами пожевывая губы. Настя была так уморительно серьезна, что меня смех разобрал. Она пыталась не подать виду, что обиделась, но ничегошеньки у нее не получилось, ведь мы друг для друга – две открытые книги.
Отсмеявшись, – оказывается, я снова мог смеяться! – я поцеловал Настю в висок и тотчас отпустил – работа есть работа.
– Надо перебрать всех мирян и магов, у кого на меня наточен огроменный зуб, и выяснить их судьбу.
– А оборотни?
– Ты думаешь, мстят за убийство сородича? Девятнадцать лет минуло, и все это время от мстительных вервольфов ни слуху ни духу. К тому же я не слышал о магах‑оборотнях. Организм вервольфа сам по себе – прекрасное оружие. Природа не любит избыточных технологических решений.
– Сейчас ты начнешь называть имена своих личных врагов, о которых я и слыхом не слыхивала, – с тоской произнесла Настя. – И жить станет еще страшней.
– Тогда пойду‑ка я, пожалуй, во двор… – Я даже встал с дивана.
– Ну нет! – воскликнула жена. – Вместе так вместе!.. А ну сядь! – рявкнула она вместо того, чтобы просто потянуть за рукав.
Я покорно плюхнулся обратно.
– Тебе бы ратью командовать, а не беспутным мужиком, – улыбнулся я и начал перечислять: – Итак… Все командиры Корпуса Охраны. Немало их сменилось за три года. И десятки высших жандармских чинов. Хотя вряд ли они избрали бы мишенью лично меня, ведь они ополчились на Гильдию л целом. Во время нападения на штаб они имели огромную власть и вполне могли контролировать даже не одного, а несколько магов. Зато теперь – почти все они не у дел. Однако это ничего не значит…
– Когда целей слишком много, это все равно что ни одной, – глубокомысленно изрекла Настя. Иногда ее мудрость меня ошарашивает.
– Поэтому на время оставим эту версию… Кто еще? Бывший кайенский губернатор Черепанов. Перед штурмом Блямбы я разоружил его охрану, захватил гарнизонные бро‑неходы. Но после гибели Лиознова губернатора хватил удар, и Черепанов прикован к постели. Его сменил генерал‑губернатор Чепалов, назначенный Сёминым‑Ворчаловым. Вице‑губернатором стал Артамон Ивлев. Когда я сидел в крепости, они попытались убить разом двух зайцев: избавиться от атакующих Каменск ночнух и от арестованных и‑чу. Я поломал их план. Конвой и заградотряд погибли, а нам удалось уйти в тайгу. Но тут не клеится: до истории с ночнухами Чепалов и Ивлев меня знать не знали. Не было у них повода нападать на штаб. А нынче они – никто, опальные сановники, да еще в бегах. Им зуб надо точить на князя, а не на меня. Да и какое они могут иметь отношение к магии? Послать наемных убийц – еще куда ни шло…
Я перевел дух. Настя терпеливо ждала продолжения. Подобрав ноги в теплых шерстяных носках, она сидела в уголке дивана, куталась в старую мамину телогрейку, покрытую разноцветными заплатами и из‑за этого похожую на маскарадный костюм. Девочка моя нахохлилась, голубые глазищи смотрели с испугом, так что говорить было страшно и не говорить нельзя. Я с трудом поборол желание обнять ее крепко‑прекрепко, подхватить на руки и унести на постель.
– Теперь что касается и‑чу. Лидеры Армии Белого Меча – Пушкарский, Дятел и Старцев – были кровно заинтересованы в нашем разгроме. При этом они, конечно, не знали, что и‑чу попались на чью‑то дьявольскую провокацию: нас разделили и стравили, сделав вдесятеро слабей.
Обе Армии получали дозированную, тщательно подготовленную информацию о происках врага и делали вполне предсказуемые ответные шаги.
Напасть на вражеский штаб – что может быть естественнее? Вожди супротивной Армии, сложив логические силы, были в состоянии устроить тот расстрел из ниоткуда. Но дело в том, что их штаб был уничтожен одновременно с нашим. Пушкарский и Дятел погибли.
Если нас сталкивали лбами и наносили удары по штабам подконтрольные Охранке маги, то я не вижу логики. Почему жандармы не дождались самого благоприятного момента – когда две Армии сцепятся насмерть? Значит, они спешили и не могли больше откладывать свое выступление. Впрочем, Охранка ничего не потеряла – обезглавленные и‑чу оказались легкой добычей.
Из верхушки Армии Белого Меча в тот день уцелел только Олег Старцев. Охранка захватила его следующей ночью, и он сгинул в подвалах Центральной тюрьмы. Скажем, его оставили в живых и он до сих пор служит своим тюремщикам, которые ныне сами ушли в подполье. Звучит невероятно. Да и не хватило бы Старцеву сил учинить нынешнюю бойню – после пыток и долгого заточения. Конечно, у Корпуса Охраны полным‑полно наших атрибутов, но в неволе птицы не поют…
Есть еще Воевода перцовской рати Андрей Хржанский, с которым я схлестнулся при штурме Блямбы. Тогда он сумел избежать плена – ушел по тоннелю канализации. Сейчас Хржанский, подобно мне, помогает князю. Думаю, искренне. Так что вряд ли он участвовал в нападении. Хотя кто знает?..
Внезапно я понял, что долго могу перечислять имена, все ниже и ниже спускаясь по ступеням иерархической лестницы. При этом подсознательно боюсь назвать одно‑единственное имя, гораздо более весомое, чем большинство прозвучавших. Я разозлился на себя и сказал:
– Есть еще один и‑чу – Трофим Хабаров, мой двоюродный брат. Его имя здесь не произносят. Трофим был полон амбиций, сунулся в политику, попытался расколоть и‑чу и стал опасен для Гильдии. Я сломал его карьеру и отправил служить в Гусинск – на пограничную заставу, в глушь. Потом случилась каменская заварушка. Сама понимаешь, мне было не до него… У Хабарова веская причина для мести, хоть я мог обойтись с ним много суровей. Ведь официально ему не предъявили никакого обвинения, и он сохранил лицо. Но для подобной натуры крушение планов – страшнее смерти.
Я замолк. Достал клетчатый носовой платок и начал старательно протирать уголки глаз. Продолжил, когда Настя заерзала от нетерпения и принялась тихонько пихать мое колено пяткой.
– Вряд ли кто‑нибудь из и‑чу ненавидел меня сильнее. Да и мои сторонники для него – заклятые враги. Так что все логично…
– По‑моему, ты сделал выбор и принял решение, – произнесла жена. – А может, ты уже видел вас обоих? Ты помнишь вашу схватку? – допытывалась она, а я не знал, что ответить. Я окончательно запутался в своих видениях будущего. – Ради Христа, вспомни, что было… то есть будет после похорон и‑чу.
Настя теребила меня, будто не понимая, как мне больно вспоминать о небывшем. Я молчал.
– Вы сражались? Ты помнишь, где состоялась битва? – продолжала наседать моя любимая. – Скажи – не мучь меня…
– Я был в подземелье, шел по бесконечному коридору навстречу своей смерти. Но я не боялся, потому что еще слишком рано… А вот что я помню точно: в это самое время наш дом атакуют. – Прикусил язык. Рассказывать дальше было нельзя. – Я не могу отправиться на поиски Трофима.
– Значит, меня, Аньку, Марию Игнатьевну и Веру надо спрятать в надежном месте. Мы дождемся твоего возвращения и…
– Надежных мест не существует, – перебил я и чуток придвинулся к Насте. (Разговор пора было закруглять.) Потом еще чуток и еще. Вот теперь я мог сделать то, что так давно хотел. И она не стала сопротивляться…
Родной брат Трофима – Антон Хабаров погиб, обороняя Блямбу. Никто не наводил о Трофиме справки, не вел с ним переписку. Мне удалось выяснить, что Трофим не доехал до своего нового места службы – сгинул на полпути к Гусинску. И с тех самых пор, уже три с лишним года, не было о нем ни слуху ни духу.
Слава Логосу, у нас в семейном альбоме, спасенном при пожаре в доме Пришвиных, имелась фотография Трофима – в отутюженной форме старшего ловца. Он снимался незадолго до последнего повышения по службе.
Двоюродный брат смотрел на меня с презрительной усмешкой. У него было лицо аристократа и глаза безумца. Он был красив и умен, а потому вынужден отбиваться от женщин – они ведь его ничуть не привлекали.
Трофим с детства очень многое делал мне в пику. В ученические годы он часто провоцировал меня, толкая на поединок, но я всякий раз стискивал зубы и притворялся, что не замечаю издевок. Одно время он пытался выставить меня трусом, а когда не вышло – у меня была совсем иная репутация – приумолк. Потом наши дорожки разошлись. И до последнего мы с ним общались с холодной предупредительностью – будто дипломаты враждебных стран на пороге войны. А вот теперь, похоже, война идет полным ходом – без объявления, де‑факто, идет уже четвертый год, а я, лопух, знать об этом не знаю и ведать не ведаю.
Мне нужен был логический кристалл. Позарез. Единственный имевшийся в кедринской рати кристалл конфисковали жандармы во время повальных арестов и обысков и‑чу. И лежит он где‑то в арсеналах Корпуса Охраны. Попробуй вырви у них из глотки! Ценнейший трофей. Наверняка заявят, что сразу уничтожали колдовские, проклятые богом атрибуты. Понадобится помощь наместника. А может, придется дойти и до самого князя.
Еще мне был нужен мой фамильный меч и мой «дыродел», тоже попавшие к кедринским жандармам.
Полковник Ситников хотел было приехать ко мне домой – то ли демонстрируя особенное расположение, то ли, подобно Николаю Пришвину, не доверяя родным стенам. Я уговорил его встретиться на нейтральной почве. Сошлись на Архиерейском саду.
Давненько я тут не бывал. Пожалуй, с того самого дня, когда отец истреблял ехидну, запущенную в здешний пруд по его собственному приказу. Полжизни прошло с тех пор – шутка сказать… Сад мало изменился. Хоть деревья и стали старше на восемнадцать лет, это было малозаметно. Вот только огромных почерневших пней прибавилось да место спиленных гигантов заняли кое‑где молодые деревца, подвязанные к вбитым в землю «костыликам».
Старинные липы, клены и лиственницы росли из земли не прямо, а под углом – будто пошатнуло их сатанинским ударом. Поверхность пруда была черна и недвижима. Словно это застывший вар, а не живая вода. Пыльная листва почти не пахла, и без того слабый ветерок стих. Солнце уже скрылось за высокой монастырской стеной, опуская сад в мутную вечернюю тень, и мне казалось, что сад мертв.
Наместник появился в конце аллеи в сопровождении дюжих гренадеров с пулеметами на изготовку. Здоровенное оружие в их руках казалось игрушечным – чем‑то вроде мелкашек. Ситников приближался ко мне быстрым шагом, сильно отмахивая правой рукой, а левую держа у бедра – по старой кавалерийской привычке.
Мои люди расположились в Архиерейском саду по всем правилам скрадывания и были незаметны для мирян. Полковник наверняка решит, что, вопреки здравому смыслу, я пришел на встречу один. Я ждал этого вопроса, но полковник первым делом молча пожал мне руку, затем отпустил гренадер:
– Погуляйте‑ка, ребятки.
Они скрылись за густыми кустами сирени. Ситников уселся рядом со мной на крашеную белую скамейку, откинулся на спинку и спросил:
– Намылился куда‑нибудь?
Да что все, сговорились? Ничего от них не скрыть!
Довольный произведенным эффектом, полковник раскинул руки, обнимая спинку скамейки, словно плечи закадычных друзей, и сказал:
– Проси чего хочешь, пока я что‑то могу сделать.
– Мне нужно пошарить в закромах Охранки.
Ситников присвистнул. Резко наклонился вперед, словно валясь подстреленный, потом снова откачнулся к спинке, ударившись о доски хребтиной.
– Ве‑се‑лый раз‑го‑вор… – пропел он на мотив любимой в народе песни. – Это имеет отношение к нападению на Управу? – И глянул на меня – как обжег.
– Самое прямое.
– И что тебе понадобилось?
– Личное оружие и атрибуты.
– А если ничего не найдешь?
– Придется просить князя, – невозмутимо ответил я.
– По‑ня‑ятно… – протянул полковник. – Тогда сегодня ночью… Езжай в Управу. Я за тобой заеду. – Вскочил на ноги, будто пружиной вверх подброшенный, и понесся по аллее в темень.
Гренадеры серыми тенями возникли из ниоткуда и пристроились у него по бокам и в кильватере. Нет, я был не прав: они наверняка видели моих и‑чу и тоже умели растворяться в воздухе.
Дожидаясь Ситникова, я сидел в бывших апартаментах градоначальника и изучал отцовский Большой атлас мира. Замечательное издание – довоенное, в дорогом переплете из телячьей кожи, с множеством таблиц и цветных диаграмм, с гербами, флагами и монетами разных стран. Мне отчего‑то казалось, что я вот так, безо всякого кристалла, прямо на разноцветных страницах толстенного тома могу обнаружить гнездилище моего врага.
Я позвонил домой и предупредил, что приеду утром. Дескать, жду важного звонка из Столицы. Вряд ли мне поверили, хоть я и очень старался. Но им не привыкать…
Я сидел в мягком кресле у зажженного камина – надо уважать собственные привычки, иначе не будут уважать тебя – и с громким шелестом листал разделенные калькой страницы. Минутная стрелка старинных напольных часов обегала круг за кругом. В который раз били куранты. Мелькали горные хребты, реки, пустыни. Попадали в поле зрения и вновь скрывались в глубине тома до боли знакомые и совершенно неведомые дороги, мосты, города. Гусинск, Хайлар, Кульджа, Герат, Коканд… Гнездилище Трофима никак не обнаруживалось.
Охранявшие здание Управы и‑чу сменялись на постах, кружили по кварталу, контролируя дальние подступы. Никто из уцелевших бойцов не думал, что в любой миг атака может повториться и мы по‑прежнему уязвимы. Наложенный самозапрет на трусливые мысли достаточно силен, иначе рать пришлось бы распустить по домам.
Рокотание двигателя я почуял едва ли не за версту – настолько обострился мой слух. Моторов в Кедрине осталось не так уж много. Ну а в ночную пору мало кто решался ездить по городу, да еще производя столько шума. Это был своего рода вызов впавшему в забытье, стонущему от кошмарных снов Кедрину.
…Командир кедринского эскадрона Охраны ротмистр Селиванов, раскинув руки, стоял на ступенях парадной лестницы перед дубовыми дверями штаба уездной жандармерии. Штаб занимал здание бывшей Первой гимназии – с дорическим портиком и непременными львами по бокам лестницы.
Немолодой, полный, взъерошенный со сна ротмистр защищал двери. Селиванов был в незастегнутом кителе, галифе и хромовых сапогах. В ярком свете фонарей мне было видно: он красен как рак, и кажется, его вот‑вот хватит удар.
– Не пущу, – повторял ротмистр жутким шепотом, каждый раз отступая еще на один шаг.
Ситников и я в сопровождении взвода автоматчиков тотчас делали шаг, надвигаясь на него в ледяном безмолвии. Лица наши были непроницаемы, в глазах светилась сталь. Выстроившиеся цепью в три ряда гренадеры держали пальцы на спусковых крючках, и можно не сомневаться: только прикажи – откроют шквальный огонь.
– Не пущу. – Еще шаг. Осталось всего три.
Из окон нижнего этажа выглядывали караульные жандармы. И пулеметы, и автоматы были у них наготове. Но приказ не поступал.
– На проводе командир бригады, – высунулась из дверей голова ординарца.
Ротмистр молча погрозил нам пальцем – мол, теперь вы у меня попляшете.
– Дайте мне трубку! – раздался властный, неколебимый голос наместника. Он даже протянул руку, как будто мог получить эту самую трубку прямо здесь и сейчас. Приказ был отдан по всем правилам командного искусства; казалось, ему нельзя не подчиниться. И все же жандарм устоял.
– Я сам… – просипел он задушенно, развернулся и юркнул в дверную щель.
Наш отряд преодолел последние ступени и стоял у дверей. Сибирский крылатый герб был со всем тщанием вырезан на каждой створке: птица феникс вот‑вот взлетит.
– Пусть поговорит, – улыбнулся Ситников. Я не понял, чему он радуется, и спросил:
– Ты обращался к полковнику Арзуматову?
– И не думал. – Наместник продолжал улыбаться.
– Ты занял телефонную станцию, посадив вместо барышень своих людей, – начал я фантазировать. – И у тебя есть человек с голосом Арзуматова. Твой артист в два счета убедит ротмистра пустить нас в хранилище.
– Хм. – Наместник почесал подбородок. – Откуда ты знаешь?
– А ты знаешь перечень кодовых слов, которые использует Корпус Охраны для экстренной связи? – ответил я вопросом на вопрос. – Он меняется каждый день. Это такой здоровенный том – на целый год…
Лицо Ситникова начало вытягиваться: на щеках его вздулись желваки, а у глаз появился нехороший прищур. Пожалуй, сейчас он скомандует гренадерам начать атаку.
– К счастью, для кедринского эскадрона, как всегда, не хватило экземпляра…
Широкая улыбка у меня не получилась – скорее гримаса человека, пойманного щекотуном. Наместник ничего на это не сказал, но взгляд его был выразительнее любых слов.
Ожидание затянулось. Пальцы гренадеров ласково поглаживали спусковые крючки. Того и гляди, кто‑нибудь сдуру нажмет… Наконец жандармский ротмистр появился на пороге. Лицо у него было пристыженное, мундир приведен в порядок, живот втянут, грудь – колесом. Вытянулся как при отдаче рапорта и отчеканил:
– Господин наместник Кедринского уезда! Господин Воевода! Прошу следовать за мной. – Даже каблуками щелкнул.
Мы молча двинулись за ним. Гренадеры ввалились в здание жандармерии. Караул струхнул. Дежурный подбежал к ротмистру Селиванову и, делая страшные глаза, зашептал ему на ухо. Ротмистр слушал с непроницаемым лицом, потом кивнул.
– Вашу охрану попрошу оставить в караульном помещении, – произнес он холодно.
Ситников согласился. Никак не ожидал от него подобной сговорчивости. Хотя, уж коли мы переиграли жандармов по всем статьям, зачем лишний раз дразнить гусей?
Селиванов вел нас по темным коридорам в глубь здания. Очевидно, он с завязанными глазами найдет здесь любое помещение. Я зажег карманный фонарик, и желтый круг света заскользил по надраенному до блеска паркету и крашеным стенам с бесконечной чередой цветных плакатов, призывающих крепить бдительность и безжалостно карать изменников родины.
Ротмистр парой хитрых ключей открыл невзрачную дверь без надписи и номера. Мы вышли на площадку металлической винтовой лестницы и стали спускаться в подвал. Где‑то там находились знаменитые застенки Охранки, из которых еще никто не возвратился. Наши шаги гремели и гудели, заполняя вертикальную шахту, – это был похоронный звон по всем замученным здесь.
Лестница кончилась. У дверей в подвал стоял пост. Трое жандармов встретили своего командира, вытянувшись в струнку.
– Сми‑ирна! – гаркнул худой усатый офицер и, вскинув руку к козырьку фуражки, отрапортовал: – Господин ротмистр! За время моего дежурства происшествий не было. Начальник поста хорунжий Ярцев.
– Вольно! – скомандовал Селиванов.
Подземный коридор был ярко освещен. Множество дверей с огромными черными номерами, стертые сотнями ног каменные плиты пола, низкий потолок с забранными в решетчатые колпаки лампами. Еще двое часовых виднелись в противоположных концах коридора. Они стояли, положив руки на автоматы «петров», висящие на груди.
Нужная нам дверь имела номер «33». За ней обнаружилась вместительная кладовая со штабелями окованных сундуков и деревянных ящиков вдоль стен. Здесь уже вовсю хозяйничали четверо каптенармусов – матерых тыловых крыс. Сверяясь с толстым рукописным журналом, они с натугой ворочали вместилища всевозможного награбленного добра, срывали пломбы и открывали пыльные крышки. На составленных в один ряд столах громоздились куча трофейных мечей и горка маленьких холщовых мешочков с вещественными доказательствами.
«Ну что, паскуды? – думал я, глядя, как суетятся жандармы. – Еще полгода назад травили нас как бешеных собак, а теперь лебезите… Сжечь бы этот гадючник вместе со всем содержимым!»
– «Дыродел» тоже будешь отбирать или согласишься взять мой? – шепнул мне на ухо наместник.
Я неопределенно повел плечами, затем прошептал в ответ:
– Ты ведь дашь мне самый лучший…
Ситников похлопал меня по плечу.
– Подождите немного, – сказал ротмистр Селиванов. – Сейчас они закончат, и вы сможете выбрать.
– Я пришел не выбирать, а вернуть свое! – надменно произнес я. – Если моих вещей здесь не обнаружится, будете искать дальше.
– Погоди – вдруг все на месте? – миролюбивым тоном сказал наместник и уселся на единственный табурет.
Я двинулся к столам, не обращая внимания на каптенармусов. Посшибал бы их с ног, не успей они расступиться. Я брал в руки один меч за другим, поглаживал рукоять, эфес, трогал лезвие, ощупывал острие. Отличный металл, прекрасная работа, слава и гордость Гильдии… И вот они здесь, в плену у последних ничтожеств. Обладатели этих мечей, славные кедринские и‑чу, сложили головы. Мы оказались слабее мирян, худших среди мирян – значит, заслужили такой удел.
Некоторые мечи я узнал. Вот этот принадлежал Воеводе. У него прекрасное имя – Громобой. Сталь исецкая, на рукояти малахитовые накладки, а сама рукоять похожа на лапу грифона. Никодим Ершов получил меч в подарок от моего деда в день совершеннолетия. Эту историю Иван
Пришвин любил рассказывать, когда вернулась речь после удара. Он обезножел, и голова работала плохо. Когда‑то у него в запасе были сотни замечательных историй, но в те, последние, дни он мог вспомнить только две или три и потому все время повторялся.
А вот этот носил на перевязи Фрол Полупанов – сам себе отковал в деревенской кузнице. Меч как меч – ничего особенного. Ни украшений, ни особенной красоты линий. Но усть‑ертский Воевода как‑то сказал мне, что этой штуковиной разрубил пополам здоровенного железяна – бронированное чудовище, от панциря которого отскакивают пули.
Только переворошив половину кучи – две дюжины мечей, – я наконец обнаружил свой «кладенец». Был он в никудышном состоянии: лезвие зазубрено, словно им колошматили по чугунной отливке, острие обломано, самоцветы из рукояти выдраны. Уж лучше бы я его не видел. Будто надо мной самим надругались.
Селиванов поймал мой взгляд и отступил, оказавшись по другую сторону столов. Наместник подобрался, готовый вмешаться.
– Мне очень жаль, Воевода, но именно в таком виде нам его доставили из Управы, – сказал ротмистр без выражения.
Стиснув зубы, я промолчал. Отложил меч в сторону, еще раз глянул на остальные и вдруг заметил на дальнем конце стола что‑то знакомое. Да это же Орлевик!
Я схватил отцовский меч, вскинул на вытянутой руке. От удобно изогнутой рукояти через пальцы в мое тело словно бы вливалась энергия. Лезвие вспыхнуло даже в скупом освещении кладовой. Оно сияло, будто зеркало под солнечными лучами. Как же я сразу его не углядел?
– Вот и решение проблемы, – с видимым облегчением произнес Селиванов.
Я опять смолчал. Стараясь не выказывать радости, я внимательно осмотрел отцовский меч. Он почти не пострадал – недоставало лишь уникального изумруда на конце рукояти. Не беда – найду что вставить.
Я принялся разбирать вещдоки. Среди них мог быть логический кристалл.
– Мы отобрали все прозрачные камешки и стекляшки, – снова заговорил ротмистр; – Если я правильно понимаю слово «кристалл».
– Спасибо, ротмистр, – вместо меня ответил Ситников. – Сейчас Воевода найдет нужный и тогда… – Проглотил конец фразы, увидев, как я пихаю в карманы один мешочек за другим.
– Вы не имеете права… – просипел ротмистр. Ноги его вдруг подогнулись, и он упал бы на пол, не схватись вовремя за край столешницы. Каптенармусы тюками рухнули на каменные плиты.
«Что ты делаешь?» – беззвучно вопрошал Ситников. А я читал один заговор за другим. Я ведь могу любого мирянина скрутить в бараний рог безо всякого фехтования и приемов рукопашного боя. Это именно я – сила, а они – слякоть под ногами.
Ротмистр и его подчиненные зажмурили глаза и на четвереньках поползли в угол кладовой. Убедившись, что мои приказы выполнены, я обратился к наместнику:
– Ты меня неверно понял. Кристалл состоит из семидесяти семи частей, и я должен их все найти и забрать. – Это была только половина правды: я собирался унести отсюда столько логических атрибутов, сколько смогу, и потому, набив карманы, стал сгребать мешочки в рюкзак. Если потребуется, буду пихать их за пазуху.
– Помогай, – бросил я через плечо Ситникову, и он стал помогать.
Когда мы взяли все, что лежало на столах, я прочитал последний заговор – заговор беспрекословного подчинения, и теперь эти твари готовы были на меня молиться.
– Слушайте мой приказ. Вы позабудете все, что мы тут делали. И не вспомните, даже если вас будут пытать. Мы уйдем отсюда вместе с ротмистром, а вы четверо останетесь приводить хранилище в порядок – до шести утра.
Селиванов проводил нас до дверей, поблагодарил за оказанную ему честь и еще долго стоял на ступенях, отдавая честь. Я был уверен: он не ушел, даже когда наш «пэ‑эр» и фургон с гренадерами давно скрылись из виду.
– Я видел, как ты упиваешься своим могуществом, – на улице сказал мне Ситников. Лицо его было мрачным. – Понимаю, за что вас так не любит народ.
– Зато я сохранил им жизнь. Поверишь? Это было нелегко.
Полковник хотел еще что‑то сказать, но раздумал и только махнул рукой.
…«Дыродел» ждал меня дома. Прекрасный экземпляр – еще в заводской смазке и со свидетельством, что прошел испытательные стрельбы на полигоне в Верхнем Тагиле. И три тысячи патронов. С таким оружием я мог перебить целое полчище Хабаровых.

Глава одиннадцатая
Спуск в преисподнюю

– Пока меня не будет, Настю и Аню спрячь в надежном месте, – сказал я матери, когда жена ушла укладывать дочку и мы остались одни.
– Что может быть надежнее родного дома? К тому же здесь столько охраны… – С материнского лица исчезло счастливое выражение, появившееся за завтраком.
– В Управе было полно вооруженных и‑чу. И это никого не спасло. Не в охране дело. Главное, незаметно увезти их отсюда – чтоб никто не знал, где они спрятаны.
Мать поставила локти на стол, сплела пальцы и опустила на них подбородок. Она с сомнением смотрела на меня, и я начал крушить свои собственные аргументы:
– Но как бы глубоко я ни запрятал девочек, нет уверенности, что враг не дотянется до них. Мы для него как на ладони. Он один – в тени. Он знает каждый наш шаг…
– Какой враг? Ты что‑то не договариваешь, сынок, – укоризненно произнесла мать. – Меня‑то хоть за нос не води.
– По всему выходит, это Трофим, – с трудом проговорил я. – Я твердо знаю две вещи: во‑первых, я обязан вернуть ему должок. И во‑вторых, пока я буду в отъезде, на Настю с Аней нападут.
– Ты это видел! – У матери расширились глаза. Я молча кивнул. И вдруг ее страх исчез.
– Значит, девочки должны быть там, где он в жизни не придумает их искать. Ты вспомни сказки, которые я тебе читала в детстве. Мальчика‑с‑пальчика надо прятать в кармане людоеда. – Моя мать, как и прежде, была мудрей меня.
Обхватил голову руками. Я был в ловушке, и любое решение казалось проигрышным. Мы обречены, хоть я не сделал в партии даже первый ход.
– А ты сам? Тебя‑то не убьют еще на дальних подступах? – Как мать ни старалась, ее голос дрогнул.
– Я буду в коконе невидимости.
– Тогда надо взять их с собой, – вырвалось у нее. Мать сама испугалась этих своих слов, замолчала. Долго молчал и я. Наконец произнес:
– Хорошо. Так и сделаем. И не скажем никому. Даже Насте – до последней минуты.
– Я незаметно соберу вещи… – пробормотала мать чуть слышно, хотя нас никто не подслушивал. Разве что враг, но от него шепотом не спасешься.
Логический кристалл ничем принципиально не отличался от кристалла магического. Тут наши непутевые собратья – маги – абсолютно правы. Зато он ничуть не походил на то магическое приспособление, что многократно описано в сказках и легендах. Это вовсе не какой‑то один драгоценный камень – пусть самый большой и причудливо ограненный, а геометрическая фигура, строго определенным образом выстроенная из семидесяти семи атрибутов. И без надлежащего заклинания она не сработает – жди хоть до морковкиной заговени.
Кристалл мне был нужен, чтобы узнать, где находится мой двоюродный брат Трофим. Это типично логическое устройство, которое отвечало лишь на четко сформулированные вопросы. «Кто убил моих людей?» – это плохой вопрос, и ответа на него скорее всего не получишь. «Где сейчас стрелок из облака?» – вопрос получше. Кристалл ответит, если, конечно, стрелок был один.
Я нашел в столе ключ, запер дверь в коридор и занялся делом. Не спеша расположил атрибуты на новом обеденном столе – обширном, похожем на тот, что был у нас когда‑то. Как сейчас помню: столешница застелена детальной картой города, которая испещрена значками, отмечавшими места появления бешеных собак…
Когда фигура была выстроена, я не решился сразу начинать – пользоваться логическим кристаллом мне до сих пор не приходилось. Учебные муляжи когда‑то раскладывал, а настоящие атрибуты – ни разу. Воеводой ведь я стал совсем недавно.
Сия процедура требует не только предельной концентрации мыслей, но и уединения. Я выглянул в окно. Увидев маячившего у ворот гренадера, трижды плюнул через левое плечо, постучал по дереву и лишь затем стал читать «установку». Я читал по памяти, но для страховки передо мной лежал секретный Свод Установлений Гильдии – его выдают по одному экземпляру на каждую рать, и хранится он в личном сейфе Воеводы.
– …и пусть мировой зрак откроется, – закончил я и вздохнул с облегчением. Все время боялся, что мне помешают совершить таинство должным образом. Сильные темные маги, например, чуют, когда их касается заклятие, и наносят упреждающий удар.
Тишина была оглушительной. Жужжание пролетевшей за калиткой навозной мухи показалось мне ревом взлетающего бомбовоза. Над столом что‑то замерцало. Фотокарточка Трофима Хабарова покоилась в центре сложно выстроенного семиугольного «кристалла», и вот она начала вращаться в воздухе над столешницей. Карточка встала на дыбы, скорость вращения нарастала, так что на ее месте возник поблескивающий в свете люстры цилиндр.
А потом я вовсе перестал видеть фотокарточку, и лакированная поверхность стола, ограниченная сложенной из логических атрибутов фигурой, заколебалась, будто встревоженная бризом вода. Задрожала и расступилась, открывая взгляду странную картину: каменные глыбы, низкий свод, неровные стены в темных потеках. Я навис над столом, упершись руками в его края. Старался получше разглядеть показанное мне место. На меня дохнуло сыростью и затхлостью. Пещера. А где ее искать?
Ничего не менялось, наверное, с полминуты, а затем порыв ледяного ветра обжег затылок. От меня помчалась нескончаемая подземная галерея. Скальные выступы, глыбы, разноцветные наплывы солей, сосульки сталактитов и пики сталагмитов замелькали в глазах. Я спиной вперед вылетал из пещеры к земной поверхности. Ощущение полета было полным: развевались волосы, в лопатки и поясницу бил тугой воздушный поток.
Наконец неведомая сила вышвырнула меня из земных недр, и я закувыркался в воздухе. Начался подъем в небеса. Зев пещеры, поначалу огромный и зловещий, вскоре утонул в неровностях горного склона, а потом и они затерялись в нагромождении скальных пиков. Я летел над хребтом, по‑прежнему не узнавая местности. Уже скрылись позади каменные вершины, внизу потянулись поросшие вековым лесом горные отроги.
«Да это Джойский хребет! – вдруг сообразил я. – Слава Логосу!» В Академии и‑чу мы изучали тактику и на макете именно этого хребта отрабатывали высадку десанта с дирижаблей.
От бетонки до входа в пещеру мы добирались на лошадях. В любой экспедиции, так или иначе связанной с магией, лучше не использовать грубые машины да и вообще механическую силу. А если хотите научное объяснение… Магическое поле искажается электромагнитным, давая непредсказуемый эффект. От их столкновения пострадает и маг, и машина.
Не так давно мы с Настей уже имели сомнительное удовольствие сотни верст провести в седле. Разве мы могли подумать, когда пешком, словно покаяние принимая, входили в родной Кедрин, что вскоре снова отправимся в столь же тяжкое путешествие?
Когда склон стал очень крут, мы спешились и повели лошадей в поводу. Настя несла Аньку, я тащил оружие, а логические атрибуты волок увязавшийся за мной вестовой Аббакум Сватиков, которого все звали Борей.
Аббакума в самый последний момент я должен был отослать с каким‑то поручением в Управу, но он вдруг заартачился, стал как вкопанный, посмотрел на меня, как верный пес на поднимающего ружье хозяина, и произнес срывающимся голосом:
– Никуда без вас не пойду, Игорь Федорович. Я же чую: вы сбежать хотите. А я поклялся… после Каменска и той мясорубки поклялся вас одного в поход не отпускать. Лучше убейте сразу.
– Ну ты даешь, Боря… – произнес я, пытаясь сообразить, что бы такое ему наплести. – Тоже мне придумал… – Тянул время, а потом вдруг пришло решение: пусть идет. Мне ведь может понадобиться мужская помощь. А риск… Еще неизвестно, где его больше – там, в горах, или здесь, в Кедрине. – Ладно. Уговорил.
Вряд ли я когда‑нибудь видел более счастливого человека. Знали бы мы, чем все это кончится…
Обнаружив вход в пещеру, я не поверил своим глазам. Подумал было, что ошибся – повело нас куда‑то не туда. Дыра в земле оказалась столь мала, что в нее могла протиснуться разве что лисица. Но ошибки быть не могло – у меня абсолютная зрительная память. Тот же самый скальный козырек над головой и два выступа справа и слева – так похожие на звериные морды: одна кабанья, а другая медвежья.
Для открытия «двери» требовалось логическое усилие. Даже прихвати я с собой роту землекопов, раскопки ничего не дадут. Напротив, может сработать защитный механизм, и люди в один миг очутятся в общей могиле.
Я взял у вестового мешок с атрибутами и занялся логической процедурой. Она все чаще заменяла мне «дыродел» и Орлевик. Значит, только теперь я на деле, а не на словах перестал быть ловцом и стал логиком.
Когда дрогнула, натужно застонала земля и проход открылся, Настя наотрез отказалась остаться с лошадьми.
– Я с тобой! – твердила она как заведенная. – Я с тобой!
Оставь я ее здесь, все равно через пару минут не выдержит и бросится за мной следом. Придется заговорить Настеньку. Я даже открыл рот, чтобы произнести успокоительный заговор, и вдруг сообразил: «карман людоеда», где следовало прятать Настю с дочкой, находится в недрах горы. Так что пришлось Сватикову караулить только четырех наших лошадок.
– Вы там поосторожней, Игорь Федорович! – напутствовал меня вестовой и пообещал: – Я за вас тут помолюсь.
Только этого не хватало!..
Темнота по бокам, темнота позади, темнота под ногами и над головой. Лишь впереди что‑то едва брезжит: темно‑серые отсветы на черном фоне. Фонарик нельзя включать – нас сразу обнаружат. Смешные страхи. Можно подумать, нас еще не почуяли… Дышать боимся, а враг скорее всего нас засек еще на дальних подступах. Да и логическую процедуру он уж никак не мог прозевать.
Когда забираешься все глубже в логово чудовищ, чувства охватывают одинаковые – и в шестнадцать лет, и в тридцать пять. Мы с отцом и его бойцами подбирались к голубому облаку, родящему бешеных собак; мы всей семьей лезли в особняк «детей оборотня»; мы вдвоем с отцом шагали по спиральному коридору «замка» людоедов‑нгомбо; я во главе отряда блокировал светский раут, устроенный «змею‑ками»; я пробирался по захваченному «гадерами» поселку Тутолово в поисках Насти… все едино. В груди тот же привычно сдерживаемый страх, то же предвкушение схватки, всегдашняя ненависть к врагу и желание закончить дело скорей. Давно пора бы привыкнуть – ан нет: по‑прежнему щекочет нервы. Каждый раз – словно впервые.
Сапог наступил на что‑то мягкое, под подошвой хрустнуло и хлюпнуло. Противная дрожь протопотала ледяными ножками по загривку. Идущая след в след Настя проглотила свой вскрик, едва не подавившись воздухом.
Я нажал на кнопку фонарика. Но луч света не родился, не осветил подозрительные неровности пола. Сжатый в руке металлический ствол фонарика вдруг заскрипел и рассыпался в труху. Я вздрогнул, не без труда унял бешено застучавшее сердце, отряхнул кисть, ничего не сказав жене. Наш малюсенький отряд был атакован в первый раз.
Мы продолжали двигаться вперед, и конца нашему походу не было видно. Бугристые, шершавые каменные стены то сдвигались, грозя совсем перекрыть нам дорогу, то снова расширялись, образуя некое подобие пещер. Тоннель вел в земные глубины. Быть может, он тянется до самого Царства Мертвых.
Заговоренная мною Анька молчала. До предела обострившимся слухом я порой улавливал, как Настя проверяет на ходу, живо ли вообще ее дитя. Я слышал наши крадущиеся шаги, шорох одежды, дыхание обеих моих девочек, стук капель с потолка, шуршание песка, сыплющегося из трещин при малейшем движении каменных плит. Не было слышно только нашего врага.
– Ку‑ку! – вдруг раздалось позади – громко, весело, будто нам предлагали поиграть. Я стал как вкопанный, и Настя налетела на меня, легонько стукнув завернутую в одеяло дочку о мой походный рюкзак.
– Мяу! Ма‑а‑а! А‑а‑а‑о‑о!!! – Детский крик прорвался сквозь все запреты. И теперь Аньку уже не остановишь. Зато Насте будет не до чудовищ.
– Ку‑ку! – донеслось спереди. – Ку‑ку! – Задорный голос был настойчив.
– Ку‑ку! – ответил я: будь что будет.
Мой собеседник словно бы растерялся и замолчал. Настя увещевала, укачивала дочку. Та не унималась. Анькин рев разносился по скальному коридору, гулко отдавался в боковых ходах, множился эхом в неведомых пещерах.
– Кто там есть – покажись! – крикнул я, с трудом втиснувшись в краткую паузу. Этот кто‑то больше не желал со мной разговаривать – или же был испуган Аньки‑ным концертом. Чего на свете не бывает?..
Логический кристалл не показал мне носителя зла, он только обозначил место, где его искать. И потому я был готов ко встрече с чем и с кем угодно. Я мог встретить обросшего щупальцами Трофима Хабарова или еще одно голубое облако – прародителя всевозможной нежити. Я мог столкнуться с жутким чудовищем неизвестной мне породы – цербером подземного мира. И надеялся я лишь на то, что мои предположения справедливы: после атаки на Управу магическая энергия врага исчерпалась и на время он стал безоружен.
Наконец дочка утомилась кричать, и мы снова шли молча. А затем тоннель оборвался. То, что мы попали в тупик, я понял по прекратившемуся движению воздуха. Глаза привыкли к мраку, и я различил черное на черном. Впереди что‑то было. Я прочитал самозаговор, ненадолго усиливающий зрение, и увидел… Сросшийся с лакированной, пузырящейся поверхностью стены двоюродный братец казался не живым существом, а талантливо сделанным барельефом. Однако он дышал, он шевелился.
И тут раздался рвущий барабанные перепонки бешеный рев.
– Как тебя теперь называть?! – крикнул я, пытаясь пробиться сквозь него.
И тотчас ощутил, что ору, разрывая связки, а в ответ – полная, почти замогильная тишина. Этот рев звучал лишь внутри меня.
– Роги Нивширп, – ответил барельеф. – Я – это ты с обратным знаком. Твое зеркальное отражение.
Я понял, как он назвался: Игорь Пришвин – только задом наперед. Я не сразу сообразил, что слышу собственный голос. Свой голос вообще трудно узнать со стороны, особенно если не ожидаешь его услыхать.
– Чего тебе надо? – спросил я. Он расхохотался.
– То же самое я хотел спросить у тебя, – отсмеявшись, сказал Роги Нивширп. – Это ведь ты пришел ко мне.
Я не сразу нашелся что ответить. Не хотел называть ему цель моего прихода, хотя она очевидна: конечно же, убить. Настя стояла за моей спиной и не проронила ни слова. Слышала ли она Роги, неизвестно. Наконец я придумал ответ:
– Ты приходил ко мне первый, и наверняка еще придешь. Вот я и должен знать: зачем?
Теперь настала очередь молчать Роги Нивширпу. Видимо, слова «чтобы убить тебя» были запретными и для него. Черные пузыри медленно всплывали из глубин черного пятна и лопались на поверхности без брызг и характерного звука – в полном безмолвии. А потом «барельеф» начал меняться. Вскоре я понял: он превращается в мое зеркальное отражение.
– И‑чу и так называемые чудовища всегда были, есть и будут двумя сторонами одной медали, – заговорил Роги Нивширп. – Между нами должно соблюдаться равновесие. Когда чудовища плодятся слишком быстро, Гильдия тоже начинает разрастаться. Но если слишком много становится Истребителей, то и ответная атака неизбежна. Впрочем, подрезать вам крылья можно разными способами. Вот мы и стараемся…
– А где Трофим Хабаров?
– Его больше нет. Трофим чересчур ненавидел тебя и потому был слеп. Его было легко сюда заманить. У вас имелась общая кровь – это главное условие. И чувства его оказались к месту: из ненависти гораздо легче вылепить зеркалку, чем из любви.
Да, я правильно задал вопрос и получил важный ответ. Но мне все равно было неясно, что делать дальше.
– Нам понадобился посредник для общения с тобой – и мы его создали. – Роги Нивширп то ли был предельно откровенен, то ли играл в откровенность. – Выманить тебя из Кедрина – проще пареной репы. Ну вот ты здесь – и мы можем начать.
– Я слушаю, – вибрирующим от волнения и ярости голосом произнес я.
Симулировать покорность судьбе было глупо – надо играть тоньше. Одновременно я исступленно пытался сообразить, когда и чем нанести разящий удар, чтобы покончить с Роги Нивширпом раз и навсегда. Я не хотел никаких переговоров, мне не о чем было говорить с порождением Мрака. Никакого равновесия нет и быть не может. Мы должны уничтожать нечисть, где бы она ни появилась, и будем это делать, пока не очистим последнюю пядь сибирской земли. И я обязан истребить чудовище здесь и сейчас.
– Твои мысли примитивны, и мне стыдно за тебя, – произнес он, как будто мое сознание было для него прозрачным. А ведь я не знал его мыслей. Где же хваленое равновесие? – Не бойся – никто не копается в твоей черепушке. Все можно прочитать по лицу. Ты, голубчик, утратил навыки самоконтроля, а это непростительно, – с насмешкой проговорил Роги Нивширп.
Я не замечал окружающей нас каменной толщи – мое внимание было обращено к «барельефу», к Игорю Пришвину, глядящему на меня со стены. Я по‑прежнему загораживал собой Настю и Аньку, прекрасно сознавая, что вряд ли смогу их защитить, реши Роги Нивширп напасть.
– Могу тебя успокоить, – без прежней насмешки заговорил он. – Убить меня ты не сумеешь, и я тебя – тоже. Только если воссоединимся – тогда разом, в един миг… Будет большой ба‑бах‑х!!! И эта гора взлетит на высоту в десять верст. Энергию воссоединения двух половинок одного целого трудно представить. Над Южной Сибирью поднимется огромное бурое облако – и рассеется лишь через несколько недель.
– Я слушаю, – снова сказал я, не найдя других слов.
– Мировой Мицелий устал. Он истощил почву, и ему все труднее получать питательные вещества, собирать те кирпичики, из которых строится тело любого не‑животного и не‑растения, – проникновенно заговорил Роги. – Гильдия тоже выдохлась, в ваших рядах полно брешей. Еще немного – и Гильдия прекратит свое существование. Мы предлагаем вам перемирие. Надо обоюдно поутихнуть. На время. Для начала – на год. Вы защищаете лишь крупные города, оставляя нам глубинку, перестаете делать вылазки за кордон. А мы в свою очередь прекращаем натравливать на вас мирян и уменьшим число рождений впятеро.
Я был ошеломлен. Равновесие… Вот уж чего не ожидал! Равновесие, о котором ничего не знали и никогда не думали рядовые и‑чу. Равновесие как главная опора Мироздания – звучит убедительно.
Когда Роги Нивширп умолк, я стал яростно тереть подбородок, пытаясь собраться с мыслями.
– Что ты на это скажешь? – выждав минуту, поторопил меня он.
– Я не уполномочен принимать такого рода решения, – пробормотал я, ощутив, как на лбу выступает испарина.
– Не прибедняйся! – раздраженно воскликнул Роги. – Ты – лицо Гильдии. Душа Гильдии. Совесть Гильдии. Говоря с тобой, мы говорим со всеми сибирскими и‑чу. Ты сумеешь донести наши слова до Круга Воевод, и он прислушается к тебе. Послушается тебя…
– Поразительная наивность! – со злостью воскликнул я. – Не знаю, чье я там лицо, но Игорь Пришвин – один из полутора сотен Воевод уездных ратей. Винтик…
– Ты забрался в земные недра, чтобы препираться со мной? Мы были о тебе лучшего мнения.
– Кто это «мы»?!
– У нас нет названия, понятного людям. Можешь называть нас Мировым Мицелием. Мы пронизываем верхние слои почвы на всей земной суше. Толщина плодоносного слоя – несколько саженей. Все так называемые чудовища нарождаются в нем. Они могут принимать любую форму, жить самостоятельно сколь угодно долго, порой даже дают потомство, но суть у них одна: это плодовые тела, носители спор,
– Так вы – грибы?
– Чепуха! – Роги Нивширпа раздосадовала моя непонятливость. – Я пытаюсь доходчиво объяснить, а ты…
– Он вытягивает из тебя сведения, – внезапно раздался чужой голос – глубокий, рокочущий. – Он тебя переиграл.
– Пусть узнает часть правды, – с обидой произнес Роги. – Может быть, тогда он нам поверит. Хуже не будет. Великие Логики о многом догадываются – ну и что это изменило?
– Кое‑что, – ответил голос. – Они отстранились, вышли из игры, перестали влиять на стратегию Гильдии, и равновесие было нарушено. Это худший вариант.
– Ни за что не поверю, что главное для вас – равновесие. – Я всунулся в их разговор. Если вели его вслух, значит, он предназначался и для меня. – Докажите.
– Доказали одному такому, а он расстроился и сгоряча выпустил себе кишки, – усмехнулся Роги Нивширп. – Звали его Тояма Насадзаки.
Тояма Насадзаки… Знаменитый и‑чу, живший в Империи Восходящего Солнца. Он дошел пешком до самого сердца пустыни Такла‑Макан и исчез там без следа. Многие предполагали, что Тояма геройски погиб в схватке с песчаным драконом. Еще одной легендой меньше.
– Ты слишком зашорен, чтоб быть послом, – с сожалением произнес Нивширп. – Очень жаль…
Его невидимый собрат молчал – наверное, плюнул и убрался восвояси. Или рассосался – обратно в Мировой Мицелий. Интересно, кто это был? И как общаются между собой разные ипостаси этого самого Мицелия?
И вдруг я понял: пока Рога жив, он нас отсюда не выпустит. Я ощутил тихий ужас – тот самый, от которого сила покидает члены и хочется лечь на пол, закрыв голову руками.
А потом я почувствовал, что больше не владею своим телом. Кто‑то за меня двигает руками‑ногами. Этот неведомый кукловод заставил Игоря Пришвина шагнуть вперед, к «барельефу». В тот же миг Роги снова заговорил. Он пытался остановить меня, говоря намного быстрее, чем может произносить слова любой из смертных.
– Неужели тебе не жалко своих самых любимых?! Они беспомощны! Они доверились тебе! А ты решил их убить!
Я молчал. Если заговорю – не сдюжу, отступлю. А отступать мне было никак нельзя. Внезапно я ощутил: никто меня ни к чему не принуждает, никуда силком не ведет. Я по собственной воле с превеликой радостью прикончу гадину – пусть даже погибну сам. К тому же в глубине души я был уверен: рожденный быть повешенным – не утонет. Мой срок еще не наступил, а значит, Настин и Анькин – тоже.
– Стой! Пока не поздно! Они умрут на твоих глазах! В страшных муках! Ты локти будешь куса…
Я коснулся Нивширпа лбом. Ослепительная вспышка, взрыв, чернота небытия. Все кончилось. Мы умерли…
Я очнулся и понял: ничего этого не случилось – только почудилось на миг. Вражьи угрозы – брехня. Я начал давить на «барельеф». Он был удивительно мягким; он поддался давлению и стал вжиматься внутрь стены. Я не удержал равновесия и провалился следом за ним.
Я попал в каверну – ни тебе пузырящейся черной массы, ни переплетения нитей грибницы, ничего. Роги Нивширп в считанные секунды растворился в воздухе или всосался в стену. И тут обман…
Тот мир, который я привык лицезреть, ощущать вокруг себя с самого детства, все чаще оказывается не более чем видимостью. И наши поступки оказываются не тем, чем представлялись доселе.
Я выбрался из каверны назад, в тоннель. В кромешной тьме, прижавшись к стене, Настя стояла ни жива ни мертва. Анька чуть слышно попискивала у нее на руках. Я попробовал зажечь висящую у меня на шее горняцкую лампу, и, слава Логосу, она загорелась.
– Все в порядке, – сказал я нарочито спокойным голосом. – Осталось сделать одно дело, и пойдем назад. Это недолго.
Настя закивала головой. В свете лампы я увидел блеск у нее под глазами и на щеках. Старшая моя девочка беззвучно истекала слезами.
– Все будет хорошо. Потерпи.
Нужно было делать дело. И очень быстро. Я зажег семь свечей, расставил их по кругу и стал раскладывать на неровном полу атрибуты. Я собирался свершить логическую процедуру под названием «закрытие могилы». В головное заклятие я намеревался заложить отсрочку исполнения, запустив что‑то вроде бомбы с часовым механизмом. Если мы не успеем выбраться из этих катакомб, нас погребет в земной толще вместе с обитающей здесь нечистью.
Атрибуты были явно слабоваты, чтобы сжечь дотла этот рассадник чудовищ, да и заклинаниями я владел на уровне старшего логика – никак не выше. Не всем же быть Великими… По крайней мере, я сделаю все, что в моих силах.
Мир переполняет рассеянная энергия. Ее только надо уметь сконцентрировать и извлечь. Логические процедуры – один из путей. Магические ритуалы – другой. У Мирового Мицелия – собственные умения.
Наконец все было готово. По наитию я замкнул «цепь разрушения» тем самым амулетом против стратега зверей, что помог мне когда‑то поймать неуловимого вервольфа. Поднялся с корточек, встал в середину боевой логической фигуры и начал читать заклинание. Я возвышал и возвышал голос, пока он не загремел.
– …из тверди земной вышла, в тверди да упокоится. Аминь! – закончил я почти громовым раскатом.
Стены дрогнули, и с потолка нам на головы посыпался песок.
– Бежим! – крикнул я Насте и, перепрыгнув через «цепь», схватил ее за руку.
Мы ринулись обратно – к поверхности, но земная твердь не собиралась так легко нас выпускать. Коридор неожиданно завилял, уводя нас совсем в другую сторону. В эти минуты я не пытался вспомнить будущее. Я твердо знал: век мой длинен, а значит, на сей раз как‑нибудь спасусь. И надеялся, что уцелеем мы все втроем.
Мы неслись что есть духу, но коридор не думал кончаться. За очередным поворотом мы влетели в заваленный каменными глыбами тупик. И тут снова раздался голос – тот, что спорил с Роги Нивширпом:
– Мицелий уже покинул приговоренную тобой зону. Так что все старания напрасны. Прощай, логик. – И он смолк.
– Мамочка… – простонала Настя и села на пол. – Я больше не могу.
– От‑ста‑вить! – скомандовал я и попытался ее поднять.
Ноги не держали мою старшую девочку. Категорически подгибались. Неужто придется нести обеих, бросив драгоценное оружие? И даже если брошу, быстро с таким грузом не побежишь.
– Вставай, милая. Нам нельзя тут застрять, – уговаривал я Настю. Все без толку.
Тогда я прочитал самый сильный ободрительный заговор – но колени ее снова подогнулись.
– Бери Аньку! Беги! Ради бога! – умоляла Настя. И тут я разозлился на нее – едва ли не впервые в жизни. Злость мне, как видно, и помогла – понял, что надо делать.
– Чичас, – с притворной веселостью ответил я. – Токо портки подтяну. – Высыпал в рот из ладанки подаренное Ли Ханем снадобье и прочитал «богатырский» самозаговор, чтобы мобилизовать все свои силы. Я еще никогда не использовал его, приберегая на черный день. Примененные впервые, заговоры срабатывают в десять раз сильнее. Потом я скинул с плеч рюкзак, перебросил пулемет и перевязь с мечом за спину и подхватил мою женушку на руки. Аньку она все так же прижимала к груди.
Я прочитал еще один самозаговор и определил верное направление. Осталось найти нужное ответвление коридора или какой‑нибудь лаз. Не было их – хоть ты тресни. Коридор вел нас обратно к «цепи разрушения».
– Господи! – простонала моя душа вопреки робким протестам хладного разума. – Выведи нас отсюда. Я не верую в тебя и вряд ли когда поверю, но, если ты есть, выведи нас… – я не знал, чем закончить эту странную молитву, – ибо божье дело мы вершим.
Плохо дело: если прошу кого‑то о помощи, значит, перестал рассчитывать на самого себя. Тогда, считай, пропал. И тут я почуял едва уловимое движение воздуха: слабейший ветерок на мгновение коснулся виска и отлетел прочь. Кто мне помог? Бог, которого нет? Слепой случай? Переданное по наследству звериное чутье?
Надо было спешить, чтобы ведущий на поверхность спасительный ход не исчез, закончившись тупиком, не увел куда‑нибудь в недра, сделав очередной предательский крюк. И я побежал. Я не чувствовал веса моих девочек, не нагибал голову, чтобы защитить макушку от ударов о выступы потолка, и даже не смотрел по сторонам. Нюх вел меня, животный нюх предков, живших сто тысяч поколений тому назад.
Ветер свистел в ушах, черно‑серые стены мелькали, уносясь за спину. Я бежал все быстрей – я был разогнавшейся паровой машиной, уносящимся от погони диким зверем, селевым потоком, сметающим все на своем пути.
– Есть!
Мы вылетели из подземного хода. Солнечный свет ударил по глазам, свободный дух ворвался в нос и горло. И тут «цепь разрушения» сработала. Земная твердь содрогнулась под ногами. Потеряв равновесие, я вместе с девочками свалился на камни, успел прикрыть их телом. Из распахнутого зева тоннеля швырнуло в небо столб каменного крошева. Меня осыпало с головы до пят, ударив по спине, плечам и загривку.
Гора содрогалась в конвульсиях, ходила ходуном, подбрасывая нас в воздух вместе с выбитыми из склона глыбами. Я откатился в сторону, чтобы не раздавить своим весом Аньку. Теперь мои девочки как мячики скакали рядом со мной. Пыльные фонтаны били из земных недр, и вот уже горный склон затянуло удушающее бурое облако. Мы жмурились и надсадно кашляли.
И вдруг Настя стукнулась об один из скальных обломков и на мгновение ослабила хватку. Завернутая в одеяло дочка покатилась вниз по склону.
– Ига!!! – истошно крикнула жена.
Изо всех сил оттолкнувшись ногой от земли, я устремился вслед за Анькой. Сгруппировавшись, я упруго отскакивал от каменистых уступов. Я нагонял туго завязанный сверток и наконец поймал его в воздухе. Перед лицом возник сосновый ствол. Хрясть!
Свет померк. Когда я очнулся, землетрясение кончилось. Я лежал на спине, прижимая к груди Аньку, а в глазах кружились, кружились, кружились желто‑красные стволы. В раскалывающейся от боли голове басисто гудели колокола, и мне казалось: еще немного – и она взорвется, как граната. Нос мой был расквашен, из рассеченного лба текла кровь, а мозги взболтались в гоголь‑моголь. Пыль висела в воздухе, и мы трое чихали, кашляли, отплевывались…
– Игорь! – слабым голосом позвала Настя.
– Мы живы! – крикнул я, еще отнюдь не уверенный, что это так.
Черепушку мою стиснули стальные клещи. Охнув, я попытался сесть. Мир качнулся, едва не швырнув меня на переплетение корней. Я вцепился свободной рукой в злополучный ствол и с горем пополам сел. Привалившись к сосне, первым делом проверил, как там девочка. Трясущимися руками рассупонивал я свое сокровище. Анька теперь орала как резаная. «Кричит – значит, жива», – успокаивал себя я. С перепугу я никак не мог раскутать дочку, чтобы проверить, все ли у нее на месте.
Через минуту до нас пошатываясь добралась Настя, и дело сразу пошло на лад. Анька, как это бывает с маленькими детьми, упакованными в мягкие одежки, отделалась легким испугом.
Жена как‑то умудрилась успокоить и начала кормить дочку. А я, заговорив боль и отряхнувшись, пошел искать вестового и наших лошадей.
Скорее всего лошади испугались землетрясения, сорвались с привязи и ускакали. Так что поначалу меня не слишком встревожило отсутствие Аббакума Сватикова. Правда, лошади могли поломать ноги, и тогда нам придется идти пешком.
– Бо‑оря!!! – кричал я, сложив руки рупором. – Мы ту‑ут!
Только звонкое горное эхо звучало в ответ. Отражаясь от соседних вершин, оно множилось, медленно затухая в заросшем лесом распадке.
Я тщательно обследовал место стоянки: хлебные крошки, оброненные Аббакумом‑Борей, следы его сапог, отпечатки конских копыт, просыпавшиеся ячменные зерна, кучки подсыхающего конского навоза – уже часа два лежат. Ничего необычного.
И лишь странный след вел вниз по склону. Как будто четырех лошадей подцепили крюком подъемного крана и потащили с горы так, что их ноги едва касались земли, оставляя отметины лишь на самых высоких бугорках. Роль крана с успехом могло исполнить какое‑нибудь огромное чудовище – вроде дракона или птицы‑рок.
– Сва‑ти‑ков!!! – еще раз, уже без особой надежды, крикнул я.
Теперь эхо ответило кратко:
– Ов! Ов!
Меня кольнуло меж лопаток: это был знак.
– Пошли, – вернувшись, сказал я Насте. – Будем искать.
– Подожди меня, – устало произнесла она.
Настя с большим трудом встала с земли. Она едва передвигала ноги. Я прочитал еще один ободрительный заговор, и на сей раз он помог.
Я нашел конские тела в ручье. Шумливые струи бурлили и звенели, пытаясь смыть нежданное препятствие на пути к реке, но задача была непосильной. Стиснутая каменистыми берегами, вода боролась с грудой обглоданных скелетов.
Человечьего трупа там не было. Но я уже не надеялся – вдруг вспомнилось одно из моих многочисленных видений: мы с Настей устало плетемся по тайге, и Сватикова с нами нет. Вспомнил слишком поздно. Эх, не надо было брать его с собой!..
Я искал вестового и в густом ельнике, и на проплешинах горного склона – меж причудливо обглоданных дождями и ветрами камней. Я обнаружил его там, где меньше всего рассчитывал: Аббакум висел на верхушке одинокой сосны. Судя по его лицу, умирал он долго и трудно. Враг не преминул ударить на прощание – чтоб мы навек запомнили Мировой Мицелий…
Я вскарабкался вверх по стволу, снял труп, перерезав упругие жилы, которыми он был привязан. Затем я похоронил Аббакума Сватикова, завалив тело каменными обломками.
Потом мы тронулись в обратный путь, идя по следам наших лошадей. Воды в этих местах было предостаточно. Провизия наша погибла, но я легко мог раздобыть пищу с помощью своего «дыродела» – дичь здесь была непуганой. Опять же куда ни глянь – ягоды да съедобные коренья, так что мы не голодали. Да и погода баловала: ни тебе беспросветного октябрьского дождика, ни ранних заморозков. Одно плохо: двигались мы очень медленно.
Пока мы были в отлучке, в Сибири начался мятеж. Вспыхнул он разом в десятках мест – прохлопала Князева контрразведка, или же это был сговор. И Гильдия тоже прохлопала. Слишком занята была своими делами.
Союз Спасения создала группа крупнейших землевладельцев, которых Виссарион обложил непомерным налогом, и высшие офицеры Корпуса Охраны. И это после стольких чисток!.. В одних губерниях Союз легко взял власть – порой целые гарнизоны переходили на его сторону. В других мятежникам оказали жестокое сопротивление, где‑то они и вовсе были разгромлены. Ни одна сторона не имела решающего преимущества. Возникло не столь частое в истории страны, но хорошо известное историкам двоевластие.
В лихое время раздолье для лихих людей. Власть в очередной раз ослабла, и человеческий мусор всех мастей и оттенков тотчас поднял голову. Уже на следующий день после начала мятежа появились «охотники за скальпами», которые стремились получить вознаграждение, обещанное враждующими сторонами. Они убивали одиночек и небольшие группы сторонников той или другой силы. А некоторые банды гробили всех подряд – не разбирая. При этом они могли получать деньги и от наместников Виссариона Удалого, и от стражников Союза Спасения.
Мы вышли к жилью на четвертый день пути. Из печной трубы не валил дым, «красная» изба‑пятистенок стояла с распахнутой дверью. В хлеву жалобно блеяли козы. У порога дома валялось несколько полешек – кто‑то нес дрова от поленницы в сени, уронил, да так и не стал поднимать. Хозяева как сквозь землю провалились. Изба не была разграблена – все на своих местах, только каравай, ничем не укрытый, сох на столе. Понюхал я его, отломил кусочек, помял в пальцах – часов пять назад испечен.
Пришлось взять хлеб – не пропадать же добру. А еще я забрал дюжину сваренных в мундире картошин, три крутых яйца, горстку сольцы и пару луковиц. Придавив опустошенным чугунком, оставил в уплату бумажный червонец – новую сибирку.
На безлюдной пристани мы нашли брошенную лодку – старую, но добротную, с законопаченными щелями, просмоленным днищем, крепким рулем, прочным шестом и парой коротких весел. Не стал я возвращаться в дом – добавлять деньжат. Живы будем – сочтемся. А нет… так на Страшном Суде добавится еще один пунктик многотомного обвинительного заключения.
– Это подарок судьбы! – закончив осмотр, воскликнул я. Настя покорно кивнула. Она совсем пала духом.
Мы спускались по реке без особых приключений. Одна забота – не пропороть днище и не опрокинуться на перекатах. Я то и дело откладывал весла и начинал работать шестом, выталкивая нашу посудину с камней на стремнину. Ничего – справился. Лодка временами черпала забортную водицу, и Настя споро вычерпывала ее ковшом. Так что и тут был порядок.
…Первая пуля пролетела у меня под рукой, прошив боковину куртки и оцарапав кожу на ребрах. Я пригнулся, и несколько пуль свистнули над головой. Били с дальнего, обрывистого берега – иначе бы я уже мирно покоился на дне лодки.
Мой «дыродел» ответил от живота – стрельба на авось, но, глядишь, побоятся связываться с пулеметчиком и отстанут. Не отстали, хотя ружейные выстрелы теперь гремели реже. Стрелков я так и не засек, а потому тратить патроны смысла не было. Но и невидимые мне стрелки мазали – лодку то и дело швыряло в стороны, сбивая прицел.
– Не бойся! – кричал я Насте, перекрывая рев воды и грохот выстрелов. – Проскочим!
Затем пальба прекратилась совсем. Я было подумал: неужто ушли? А дальше… дальше русло сужалось втрое и делало крутой поворот. Над рекой навис скальный утес – лучше позиции не придумаешь. Я понял это саженей за сто до горловины, попытался отгрести к берегу – куда там! Течение настолько ускорилось, что мне не хватило сил его перебороть.
Нападавшие поставили на утесе пулемет. Когда лодка была в пятидесяти саженях, ударил станковый «трофимыч». Пулеметчик открыл огонь с изрядным упреждением. Еще немного – и река вынесет лодку в зону досягаемости. Тогда суденышко накроет огненный ковер.
Настя перестала вычерпывать воду и прижала к груди совершенно вымокшую Аньку.
– Ложись! – крикнул я.
– Прощай, – словно не слыша меня, прошептала жена и скорчилась у задней банки.
«Трофимыч» строчил и строчил, словно в него заправили бесконечную ленту. Пули прошивали воду впереди по курсу лодки, рикошетили от торчащих у берега камней. Я не отстреливался – греб изо всех сил, пытаясь ускорить и без того стремительное движение по‑над кипящими струями воды. Зона поражения была все ближе. И вот первые пули вонзились в нашу несчастную лодку, лишь по счастливой случайности не задев нас самих.
Я бросил весла, кинулся назад, чтобы закрыть собой моих девочек. Тут‑то меня и зацепило – пуля ударила в лопатку кузнечным молотом. Я потерял сознание.
Когда очнулся, лодку уже вынесло из «ворот» на речной простор. Пропали оглаженные водой каменные зубья, пенные буруны. Плыть бы нам да плыть – до самой Колдобы. Одна беда: нашу прошитую пулями посудину заливала вода. Еще несколько мгновений – и идти нам на дно. Будь я невредим, мы наверняка бы спаслись. Но моя левая рука висела как плеть, я потерял много крови и ослабел, несмотря на самозаговоры: они перестали работать. Мы были в промокшей, тяжелой одежке и смертельно устали. Сам бы я как‑нибудь выплыл и с одной «ластой», но Настю и Аньку буксировать уже не мог. Поэтому я обнял плачущую Настю здоровой рукой, шепнул:
– Это не больно.
Мы погружались в волны. Вода почти сровнялась с бортами. Каким‑то чудом лодка еще была на плаву, продолжая плыть по течению.
И вдруг кто‑то огромный, страшный подхватил нашу дырявую, готовую пойти на дно посудину могучими когтистыми лапами и поднял в воздух. Не обращая внимания на выстрелы «охотников за скальпами», он дотянул до обрывистого левого берега, перевалил через поросший вековыми елями гребень и тяжело опустился на заросшую березняком вырубку.
Нас спас от смерти песчаный дракон. Отпустив превратившуюся в решето лодку, он демонстративно поскреб когтями землю, так что в стороны полетели брошенные дровосеками бревна и сухие ветки. Видно, их кто‑то испугал – в Сибири не принято впустую валить лес.
– Откуда ты взялся? – выдохнул я. (Похоже, весь наш перелет я не дышал.) Вместо благодарности я задал вопрос. Впрочем, дракон и не надеялся услышать от меня теплые слова.
– Пролетал по своим делам, – буркнул прожорливый пустынный хищник, каким‑то немыслимым ураганом занесенный в наши края. – Вдруг чую: мокрой шерстью завоняло. Пришлось сделать крючок.
Жутковатая манера дракона говорить брюхом произвела на Настю должное впечатление: она с удивлением и испугом глядела на его наглухо закупоренную пасть, даже ненадолго позабыв о дочке. А ведь Аньке очень не нравилась мокрень, в которую превратились пеленки и распашонка.
Дракон скорчил легкую меланхолическую гримасу, став похожим на избалованного всеобщим вниманием гигантского пса, и произнес:
– Моченые яблоки – знаю, моченый папоротник – тоже. Теперь пришло время отведать моченых и‑чу.
Дракон шутил, но Настя этого не знала и инстинктивно прижала к промокшей груди полураскутанную Аньку. Та взвыла в знак протеста. Я укоризненно покачал головой, и дракон решил сделать хорошую мину при плохой игре.
– Впрочем, сегодня не с руки – спешу, – объявил он. – Как‑нибудь в другой раз…
Я принялся собирать дрова для костра, а потом без трута и кресал разжег огонь – моя «Зиппо» не подвела. Маленькие огоньки вяло закопошились в сухом мхе и кусочках коры, хилый дымок шевелил хвостиком. Верно, пламя искало подходящую струю воздуха, но потом вошло во вкус и принялось облизывать построенный мною шалашик из тонких веточек.
Разведя огонь, я присмотрелся к дракону. Черт подери! Крылья его стали больше, по краю начали обрастать перьями, плечи раздались, а летучая пара лап заметно обросла мышцами. И крылья его теперь могли не только вибрировать. Дракон научился махать ими по‑птичьи и даже планировать. Зато рачий хвост заметно утончился. На конце его больше не было «веревки» с шипами – он стал единым целым и постепенно сужался к кончику. С его помощью дракон менял направление полета.
– Ты ли это? – подивился я. – Песчаным тебя больше не назовешь. Как есть летун. Переселился на пажити небесные?
– Хочешь жить – умей вертеться. Пустынщиков выкосила моровая язва – суслики, верно, принесли. С голоду я, конечно, не помер, но пробавляться джейранами и сайгаками ниже моего достоинства. На севере полным‑полно разной живности, а охотников не осталось – вот где раздолье. Я и перебрался к вам… А новая дичь требует новой сноровки.
– То есть ты теперь и‑чу замещаешь?
– Свято место пусто не бывает.
Я так и не узнал, как его зовут. Свое подлинное имя дракон не выдаст никому на свете – это все равно что в разгаре яростной сечи сорвать с себя броневые доспехи.
Он ведь живет в магическом, а не в логическом мире, как мы, и‑чу. Придумывать же себе кличку дракон не захотел.
Передохнув, дракон пожелал нам ни пуха ни пера и улетел, оставив нас обсыхать.
Настя перво‑наперво раскутала и докрасна растерла Аньку, затем высушила над костром бинты и по всем правилам перевязала меня, так что я наполовину превратился в запеленатую мумию древних египтян.
Я долго приводил в порядок свой «дыродел»: разобрал, сушил и смазывал детали – одной‑то рукой совсем не сподручно. Затем я приладил пулемет на поваленном стволе и еще дольше ждал оказии. Промахнуться не имел права – нам позарез нужна была горячая пища. А вязать и ставить силки было некогда.
Первым же выстрелом я сбил с еловой верхушки нагулявшего жирок тетерева – падая, он пересчитал десяток пушистых, усыпанных шишками веток. Настя сбегала за тушкой.
Смеркалось. Вдвоем мы натаскали лапника к подножию огромной сосны с узловатым, ветвистым стволом. Общими усилиями соорудили себе лежбище, и вскоре Настя уснула в обнимку с Анькой. А я полночи прислушивался к лесным звукам – шороху ветвей, мышиному писку и совиному уханью. Мерещились чьи‑то шаги, я приподнимал голову, вслушивался, всматривался, внюхивался – ничего.
Настя спала, скрючившись на самодельном ложе. Ворочалась, вздыхала, вздрагивала и постанывала – похоже, видела страшный сон. Я не решился ее будить. Анька дрыхла без задних ног, посапывая и временами причмокивая. Я лежал чуть в сторонке и старался не шуршать. Мои дорогие были со мной, и я вдруг почувствовал, что совершенно счастлив. Ничего мне больше не было нужно. Вот так бы вечность лежать – хоть и в тревожной таежной ночи, – охраняя их сон.
Это волшебное чувство постепенно истаяло. Я лежал и думал обо всем, что с нами произошло. Жена моя должна была погибнуть во время моей отлучки, но я взял ее в экспедицию, и она осталась жива. Жива – не волею провидения, а нашей общей силой и волей.
По логике вещей я обязан был оставить Настю под усиленной охраной, окружив самыми верными моими людьми.
Но они бы ее не уберегли и, защищая, полегли все до одного. Мать подсказала мне решение – я рискнул. И выиграл. Переиграл смерть на ее поле. Значит, я могу изменить свой удел, назначенный небом. Я сам буду творить его – так, как попросит душа.
Вот уже второй раз я меняю предначертанное мне будущее, и вдруг обнаруживается: мои воспоминания о последующих событиях стали другими. Мне начинает казаться, что все так и предполагалось с самого начала…
Подлунный мир меняется на глазах, все в нем переворачивается с ног на голову. Раньше главным несчастьем, величайшей опасностью для человечества были чудовища, и Гильдия веками защищала от нее. Теперь, судя по всему, главное зло коренится в людях. Существо с гордым именем «человек» все чаще становится чудовищем.
Гильдия больше не исполняет свою охранительную роль, – напротив, она оказалась пороховым запалом гражданской войны и первой пала ее жертвой. И неужели теперь чудовищам (по крайней мере, их части) предначертано стать мироохранителями?
Роги Нивширп говорил о равновесии. Живи я на Востоке, наверное, мне легче было бы его понять… Если Равновесие – основа основ, значит, оно должно быть сохранено любой ценой. И тогда «чудовищем» следует назвать тех, кто посягнет на Равновесие. Вполне возможно, в оба лагеря попадут и люди, и нежить.
Наш мир оказался немыслимо запутан, и все сложней найти в нем свой путь – достойный и не ведущий в тупик. Выжить смогут только люди, способные видеть глубинную, сокрытую от большинства суть вещей. Таких мало даже среди и‑чу – что уж говорить о мирянах…
Вот такие скорбные мысли бродили в моей голове. По крайней мере, я с открытыми глазами шагну из страшного настоящего в жуткое будущее.
Близился рассвет. Небо на востоке медленно наливалось роковым багрянцем. Но придет минута, и народившееся солнце вырвется из‑за верхушек гор, в един миг залив теплым, радостным светом нашу поляну и крутой берег реки. Рассвет неотвратим…